Проект "Книга умных"
Рекомендованный ресурс:
  • .

Сталин. Принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой.

1344913

Наверное все знают о том индустриальном рывке, который благодаря Сталину сделал из СССР сверхдержаву. Знают и о «миллионах лично расстрелянных Сталиным» и о том, что кто писал анонимки: соседи-рептилоиды, как на картинке. И уж точно все знают, как издевались над советскими людьми фашисты в концлагерях, хуже чем с животными.

Однако мало кто знает, как обращались советские охранники советских лагерей, куда ссылали советских людей по доносам советских людей. Это были миллионы людей, лишенных нормальной человеческой жизни — да ведь не только нормальной жизни, да и самой жизни вообще, а ведь многие из них не жалели своей жизни во благо родины, на войне, в труде. У них отобрали доброе имя, их оклеветали, пытали, назвали врагами, чуждыми элементами, их обвиняли смешными, нелепыми формулировками вроде: подозрение в шпионаже (ПШ); недоказанный шпионаж (НШ); связи, ведущие к подозрению в шпионаже (СВПШ) и давали червонцы, а потом и четвертаки. И ведь даже в обычной смерти им порой было отказано: когда солагерники или сокамерники назывались умершими, если у тех срока оставалось меньше, или когда человек умирал и его превращали в куклу, которая по утрам на раздаче пайки, поднимает руку на перекличке, так пару дней можно было получить лишнюю порцию.

Сегодня я вам раскрою грустную тайну:


Совсем недавно историко–просветительское правозащитное и благотворительное общество «Мемориал» выпустило книгу «Папины письма. Письма отцов из ГУЛАГа детям» и запустило одноимённую выставку. Живя в стране, где сложно найти семью, где предки и/или родственники не пострадали бы от Сталинских репрессий мне кажется диким столь позитивное рассмотрение личности этого деятеля. По этой причине сегодня я хотел бы рассказать немного о вышеуказанной книге и побудить людей вспомнить семейную историю, сводить своих детей или сестрёнку/брата на выставку, самим сходить, может быть приобрести книгу, чтобы помнили.

По существу, это шестнадцать биографических очерков с цитатами из писем, а также иллюстрации самих писем. Они сами по себе — артефакт. Написанные чернилами или карандашом или даже вышитые на ткани, снабженные рисунками, или выполненные в виде отдельной маленькой книжки — это, конечно, не просто весточки домой. Это попытки хоть как–то, насколько возможно и разрешено (разрешено одно письмо в месяц) выполнить свои отцовские обязанности, научить, рассказать, посоветовать. Отсюда и картинки, и загадки, и стихи, и целые учебники — как написанные Гавриилом Гордоном для дочерей учебники по философии и истории. Письма (отрывки из писем) лишь оттеняют трагические судьбы. Шестнадцать человек, из которых лишь один — Михаил Бодров — был активным борцом с советским режимом, люди разные по профессии, взглядам, воспитанию, но вне всяких сомнений, — лучшие или «из лучших». Большинство из них не вышло на свободу — расстреляны или погибли. Книга вышла тиражом 1000 экземпляров. Камерное издание. Намного ли больше сегодня тех, кого по–настоящему волнует еще эта тема?

image

Мне понравился небольшой материал на воздухе о книге и выставке, который называется Итоги–2014 «Папины письма»: самая отрезвляющая книга года, я приведу несколько выдержек из него.

imageНадо сказать, что эта тема беспамятства появилась практически одновременно с самой травмой. Есть в книжке, в комментариях, такой характерный эпизод: инженер Виктор Лунев, доживший до конца срока и даже до реабилитации, умирает в больнице от рака: «Вот я лежу, а рядом на соседней койке лежит сотрудник–гэбэшник. Можно сказать, мой охранник. А судьба у нас обоих одинаковая».

image

Ведь это буквально песня Александра Галича:

«Справа койка у стены, слева койка,
Ходим вместе через день облучаться…
Вертухай и бывший номер такой–то,
Вот где снова довелось повстречаться!

imageВ конце там, если помните, все заносит снежком, а сын заключенного по «тому ль по снежочку провожает вертухаеву дочку». Вертухай по понятным причинам обычно не стремится задокументировать для дочки это общее прошлое, а вот заключенный пытается передать его детям любой ценой.
imageДля него эта связь — залог нравственной и психической сохранности, как и умственный труд, о важности которого в неволе мы знаем из всех тюремных мемуаров и романов, начиная с «Графа Монте–Кристо». Все корреспонденты дорожат продуктивным временем больше, чем сном и едой: «Не спал, но пожил — писал вам письма». Профессор древней истории, философ Гавриил Осипович Гордон «на Соловках нашел случай учиться арабскому языку у муфтия Московской кафедральной мечети и давал ему в ответ уроки древнегреческого», прочие учат в лагере кто немецкий, кто французский, метеоролог Алексей Феодосьевич Вангенгейм читает там же популярные лекции о реактивных двигателях и использовании солнечной энергии, из просветительского азарта специализируясь на «тех, кто не хочет слушать» (то есть уголовниках, и с полным успехом).
imageИ конечно, они одержимы воспитанием и обучением своих детей: собирают им гербарии, чертят им строение винта, пишут для них по памяти «Введение в философию». Отчасти это естественная родительская забота: например, заключенный убеждает дочку, студентку мединститута, приобрести как можно более широкую врачебную квалификацию, потому что узкая специальность хороша в городах, но «жизнь может забросить далеко… в какие–нибудь таежные места». Но, кроме этого, ими движет «потребность не исчезнуть совсем с лица земли», вложить в детей, сколько можно, то, что составляет их самих.

image

image«Папины письма» — выборка, конечно, неслучайная, и значение она имеет совсем не статистическое. Ведь прежде, чем попасть к редакторам «Мемориала», письма должны были пройти многоступенчатый естественный отбор.
imageВо–первых, нужно было их написать. Их физическая природа добавляет им совершенно особенное смысловое измерение: это и документы, и вещдоки. Бумагу можно найти не всегда — кроткий филателист аккуратно выводит «carte postale» на куске бересты, а начальник отдела контрразведки Управления погранвойск в ожидании расстрела кропотливо вышивает рыбной костью на куске тюремной простыни: «Нина, Эня! Я не враг вам! Я был в 29 боях, в битве под Варшавой, за родину — счастье ваше — дважды пролил кровь. Свято храните обо мне память. Папа».
imageВо–вторых, письма нужно было доставить адресатам — иногда по почте, а иногда пронеся на свидание в подкладке одежды или в собственном желудке, выбросив во время этапа из окна поезда в папиросной коробке. Способы изготовления и передачи тюремной корреспонденции можно подробно изучить на выставке «Право переписки», которая проходит в здании «Мемориала» до мая 2015 года, — там же многие из процитированных писем.
imageА в–третьих и в–главных — письма нужно было сохранить. И они действительно сохранились — это значит, что семьи не отреклись, связь была не прервана, дети свято хранят память об отцах (вплоть до того что очень часто, как следует из биографических справок, идут по их профессиональным стопам). Их авторы — именно те, кому удалось не исчезнуть совсем с лица земли, и поэтому книга о жертвах террора создает впечатление наибольшего возможного, с учетом обстоятельств, душевного благополучия, возвращенного имени — в общем, жизни, победившей смерть неизвестным способом.

image

Я вас ещё немножечко помучаю текстами из предисловия к книге, ибо они мне показались заслуживающими внимания, а ниже будут некоторые письма. Спасибо братьям по инбоксу, которые посчитали, что это всё же стоит вытащить из инбоксов на глагне. Может хоть кому–то это может быть интересно.

* * *

«Увидеть вас — и умереть…»

imageУ меня в доме тоже хранится большая папка писем. Большая часть этих писем — из тюрем и ссылок. Только они не папины, а дедовы. А над столом висит фотография, которую я недавно получила в архиве КГБ: профиль, анфас. Это фотография, которую сделали сразу же после третьего ареста моего деда. Это история нашей семьи, это история нашей страны. История нашей истории…
imageМиллионы граждан великой страны, строившей светлое коммунистическое будущее, были принесены в жертву этой утопии. Десятилетиями страна жила в атмосфере пафоса и террора, страха и восторга, повального доносительства и военно–патриотической истерии. Обратной стороной великих строек коммунизма были бесчисленные лагеря, в которых содержались в чудовищных условиях истощенные голодом и непосильным трудом строители великой утопии. Их хоронили с бирками на ногах, голых, в безымянных могилах. Это были миллионы людей, лишенных нормальной человеческой жизни, — дома, семей, детей, профессиональной работы. Единственной живой связью заключенных с оставленным миром были письма к семьям — женам и детям…
imageБольшая часть отцов, писавших письма своим детям, так никогда их и не увидела. Мало кто из них вернулся, почти все они были расстреляны или умерли ранней смертью от голода и непосильной работы. Сейчас уже нет на свете и многих адресатов, их детей. Но в архивах общества «Мемориал» хранятся эти драгоценные письма — великий памятник любви.
imageВ предлагаемом сборнике шестнадцать свидетельств–документов. Приведенные письма — то, что чудом сохранилось. Многие годы даже хранить эти родительские письма было подвигом. А сколько мы видели в архиве групповых фотографий с вырезанными или густо зачеркнутыми лицами тех, кто был репрессирован. Здесь приведено лишь несколько историй загубленных жизней из многих миллионов подобных же, но бесследно растворившихся в потоке российской истории. Невинных людей, попавших в мясорубку Большого террора. Тем дороже сохранившиеся свидетельства. Кто эти шестнадцать отцов, чьи письма приводятся в этом сборнике? Бывший военный, бухгалтер, врач–педиатр, инженер, агроном, химик, ботаник, архитектор, историк… Все они люди культурные, а некоторые — выдающиеся ученые, интеллектуалы, золотой запас нации. Но объединяет этих разных отцов не только любовь к оставленным детям, но и огромное желание продолжать их воспитание, формировать их внутренний мир, давать им нравственные ориентиры, направлять их образование.
imageБольшое расстояние и неопределенность срока, который может длиться разлука, только подогревали остроту любви и тоски. Может быть, они не стали бы такими прекрасными отцами и воспитателями, если бы оставались в семьях, и не тюремное заключение, а рутина жизни отъединяла бы их от детей, но именно эфемерность надежды возводила эти отношения на невиданную высоту. Все шестнадцать отцов совершали подвиг передачи ценностей, которые они считали самыми важными, своим детям — и тот, который просил «никогда не сомневаться в моей честности перед Партией, Родиной, вами», и тот, который «добровольно отказался от всех преимуществ класса, в котором я родился», и тот, кто напишет: «С ненавистным режимом ничего общего у меня нет, кроме бешеной ненависти к нему…» Этот последний и был единственным из этих шестнадцати, обвинение против которого не было надуманным и фальшивым. Он был троцкистом. Все они объединены общей бедой, и именно это обстоятельство их чувства к детям обостряет, умножает многократно, возводит в высокую степень. Отцовский инстинкт, побуждающий передавать детям навыки жизни и начатки профессии, здесь концентрируется до предела. И как же много любви, энергии, заботы вложено в эти теперь обветшавшие листики дешевой бумаги, исписанные убористым и мелким почерком, чтобы побольше уместилось, потому что и лист бумаги, и конверт, и марка — драгоценности тюремного быта.
imageВ те годы, когда писались эти письма, узник одиночной камеры Владимирской тюрьмы, русский мистик Даниил Андреев переживал свои озарения, а впоследствии создал огромную религиозно–философскую систему большой сложности, в которой описал показанную ему в видениях картину мира. Это был эзотерический трактат огромного объема — «Роза мира». Его книга скорей всего представляет интерес как памятник истории, подвиг творческого духа, а не как достижение науки. Но одна простая мысль выражена в этой книге, высказана необычайно свежо и сильно. В планетарной, вселенской борьбе сил света и тьмы побеждает любовь. «Папины письма» — свидетельства такой побеждающей любви.

Людмила Улицкая

«Восьмой раз сажусь писать письмо тебе…»

imageВ этой книге, подготовленной архивом Международного обще­ства «Мемориал», собраны истории шестнадцати семей, сохра­нивших письма отцов, отправленные детям из сталинских лаге­рей. Задача авторов — не просто проиллюстрировать письмами отдельные судьбы, но прежде всего показать, какую огромную роль в сохранении семейной памяти о репрессиях сыграла переписка.
imageВесточки из тюрем и лагерей, записки, переданные из след­ственных камер, выброшенные из эшелонов, которые везли за­ключенных в лагеря ГУЛАГа, письма родных и близких, следовав­шие в обратном направлении, — к тем, кто был оторван от них надолго, порою навсегда, — составляют важнейшую часть мемори — альского архива. И это не случайно — ведь одной из главных задач созданного в 1989 году Международного общества «Мемориал» ста­ло формирование архива как места памяти, личной и семейной, о жизни и судьбе человека в эпоху репрессий. Очень часто лишь несколько писем, одна–две фотографии и справки, спрятанные в коробке из–под печенья или в старом портфеле на антресолях, и есть главное и единственное хранилище российской семейной памяти первой половины XX века. В редких случаях удавалось сберечь хотя бы родительский книжный шкаф или письменный стол. Такая роскошь была доступна лишь очень немногим се­мьям, если кому–то из родственников удавалось избежать ареста, высылки и чудом сохранить остатки семейного гнезда. Поэтому и возникла идея создать в «Мемориале» такое место, куда можно было бы принести свои осколки семейной памяти, соединив их с тысячами других.
imageПереданные в мемориальский архив письма, несомненно, яв­ляются важным источником информации о жизни их отправите­лей — в тюрьме и в лагере, в ссылке и на воле, но этим их значение не исчерпывается. Да и не так уж часто автор письма имел не толь­ко возможность, но и потребность подробно рассказывать близ­ким о своей жизни — и по цензурным соображениям, если пись­мо шло официальным путем, и из–за нежелания травмировать их тяжелыми описаниями лагерного или тюремного быта. Но вне зависимости от количества строчек или страниц сам вид посла­ний, — написанных часто неразборчивым почерком в тусклом свете барака выцветшим чернильным карандашом на клочке бу­маги, вышитых рыбьей костью на обрывке ткани, — превращает их в визуальное свидетельство, в артефакт, в музейный экспонат. Кроме того, условия переписки, ее возможность или невозмож­ность для заключенного, приобретают в данном историческом контексте экзистенциальное значение, которое особым образом подчеркивала знакомая всем формула эпохи Большого террора: «осужден на десять лет без права переписки», которая стала эвфе­мизмом смертного приговора.
imageНо не меньшее значение представленных здесь писем в том, что они иллюстрируют семейные отношения в среде советской городской интеллигенции в 1930–1940–е годы. Сами письма и биографии их отправителей и адресатов дают уникальную возможность взглянуть на отношения «отцов и детей» под совер­шенно иным углом: на фоне террора, в жернова которого они попали.
imageПочему в основу книги легли именно отцовские письма? Ко­нечно же, в мемориальском архиве есть много писем от мате­рей из ГУЛАГа, и их существенно больше, поскольку женщин среди выживших тоже оказалось больше. Но была выбрана именно «отцовская» перспектива. Прежде всего потому, что за­частую это последние обращения отцов к своим детям — почти все они погибли, так и не дождавшись встречи. Но в приведен­ных сюжетах отцы имели возможность (в отличие от тысяч дру­гих погибших во время Большого террора) еще какое–то время обмениваться письмами с родными. Кто–то был арестован в на­чале 30–х и расстрелян уже после нескольких лет заключения, кто–то умер от голода и болезней в ГУЛАГе в 1940–е годы. Эти невернувшиеся отцы (в отличие от все–таки возвратившихся из лагерей или избежавших ареста матерей) часто становились идеалом для детей, даже когда они не помнили их или помнили очень смутно: «Как отца забирали, я не помню, мне не было еще и трех лет»; «Папа был удивительным человеком, я его больше мамы любила»; «Больше я никогда не видела своего отца, я лю­била его очень, дружба у меня с ним была теснее, чем с мамой»; «На момент ареста отца мне не было и четырех лет… Равнение на отца стало моей жизненной установкой»… Такие фразы есть почти во всех воспоминаниях об отцах. Именно отцы, исчезнув­шие навсегда, были моральными авторитетами для уже взрос­лых детей. Чаще, чем те, кто вернулся физически и нравственно подорванным лагерем, кто вынужден был приспосабливаться, идти на компромиссы, чтобы снова включиться в жизнь после долгих лет заключения.
imageВсе семейные отношения, о которых рассказано в книге, сформировались в советскую эпоху, и их история — свидетель­ство чудовищного давления, оказываемого на семьи в 1920 — 1940–е годы.
imageРеволюция решительным образом вторглась в традицион­ный российский семейный уклад, упростила процедуру разво­да, практически ликвидировала институт наследства, передачи семейного имущества и т. д. Во время Гражданской войны се­мейные связи продолжали ослабевать и разрушаться. Именно тогда новая власть продемонстрировала, что членов семьи мож­но использовать в качестве заложников. И после окончания вой­ны, в 1920–е годы, широкое распространение получила система ответственности всех членов семьи — вначале за социальное происхождение, за то положение, которое занимали родители до революции. Дети представителей «враждебных классов» по­падали в списки так называемых лишенцев, что влекло за со­бой не только лишение избирательных прав, но и целый набор других форм дискриминации: ограничение доступа к высшему образованию, запрет на проживание в больших городах, отказ в приеме на работу.
imageНо особенно тяжелыми были последствия использования си­стемы семейной ответственности во время Большого террора, когда по прямому приказу НКВД репрессиям подверглись жены и дети «врагов народа». Причем власть освобождала от этой от­ветственности тех жен, которые своевременно сообщили о вра­жеской деятельности мужей, поощряла доносительство сре­ди детей.
imageКак удавалось семье сопротивляться такому разрушительному воздействию? Собственно, это и есть то главное, что иллюстри­руют собранные письма. Едва ли не в каждом из них содержат­ся обращения — к женам и детям — сохранить несмотря ни на что семью и семейные связи. А семейные отношения бывали очень запутанными. Трудный быт, «квартирный вопрос», вынужденные расставания размывали в те годы границы традиционной семьи. Но обычные житейские перипетии на фоне тюрьмы и лагеря обо­рачивались настоящей драмой, и потому отцам так важно было сохранить связь с детьми, которым в обычной жизни уделялось порой мало времени. Поразительным образом, ни в одном из пи­сем нет призыва к близким ради собственного спасения вычер­кнуть мужа, отца из жизни, хотя по многим цитатам видно, что авторы прекрасно понимают: их арест — постоянная угроза для се­мьи. «Дочь за отца — не ответчица, а между тем получается, что вы наказаны хуже моего: у вас скоро даже того крова и пайка не бу­дет, который дает мне тюрьма…» (из письма Михаила Лебедева к дочери, 1938).
imageИ дело, конечно, не только в том, что, лишившись связи с се­мьей, они утратили бы важнейший стимул к выживанию в ла­гере. Главный страх этих мужчин — лишиться нравственной опоры, потому что поддержка и солидарность близких фактиче­ски то единственное, что они могут противопоставить террору: «Все представляется мне мрачным, тревожным, во многом безна­дежным, и только мой дом с моими любимыми и дорогими пред­ставляется мне… той звездой, которая освещает путь» (из письма Алексея Вангенгейма, 1936).
imageНо чтобы сохранить близость с семьей, необходимо было сохра­нить уважение и привязанность детей и жены. А значит, разве­ять все сомнения, убедить их в своей невиновности и честности. Этот сюжет в письмах ключевой и самый болезненный. Ведь во­прос, который многие дети задают прямо или косвенно в пись­мах, — вопрос о вине, и если ее нет, то, значит, по отношению к отцу и ко всей семье совершается страшная несправедливость. И если нельзя добиться правды, следовательно, виновата жесто­кая власть? Так возникает мучительная раздвоенность — и у самих отцов, и у их детей, и многие из них так и не сумели преодолеть ее в течение всей жизни.
imageПочти все авторы писем лояльны к советской власти, даже если не являются убежденными коммунистами. (Единственный пример противостояния режиму — не отказывающийся от своих взглядов, ненавидящий Сталина троцкист Михаил Бодров.) Та­кими же лояльными многие из них остаются в тюрьме и в лаге­ре. И все же то, что с ними произошло, с чем они сталкиваются на следствии, в ГУЛАГе, неминуемо приводит к неразрешимым внутренним противоречиям. Даже если они изо всех сил пытают­ся убедить себя, а главное, своих близких, что произошла ошибка, которая скоро разъяснится, что они жертвы трагического стече­ния обстоятельств, ложного доноса.
imageНо еще труднее их детям, особенно подросткам, ведь они с са­мого рождения находятся под воздействием сильнейшей про­паганды, которая призывает к безоговорочной вере в советскую власть, в коммунистическую партию.
Идеологическая обработка шла прежде всего через школы, через пионерскую и комсомольскую организации. Это сильно изменило роль семьи в воспитании детей, породило недоверие к представителям старших поколений, потому что главным и лучшим «воспитателем» числилась советская власть. Мож­но сказать, что самые трагические места из писем — те, в ко­торых звучат почти истерические призывы к детям: ни при каких обстоятельствах они не должны терять веру в партию, в советскую власть. Тем более что некоторые строки читаются как завещание, как предсмертный наказ: «Ближе к комсомолу, к партии!.. Никогда не сомневайтесь в моей честности перед партией»; «И еще помни, что все дети в Москве, и в Луганске, и в Харькове… везде, везде — должны любить Сталина, который желает добра всем советским детям»; «И когда эта горячо люби­мая власть, единственно возможная для твоего отца, потребо­вала, чтобы он расстался с вами… твой отец никого не осудил и не проклял. Должно быть так, как нужно этой нужной всему миру власти».
imageТакая нравственная «сшибка», убежденность, что их дети, не­смотря ни на что, должны вырасти преданными советской вла­сти, вызывала глубокую травму у тех, к кому обращались отцы с этими призывами. Многие, продолжая верить в невиновность родителей, всячески должны были доказывать свою преданность режиму, одновременно испытывая страх перед возможными ре­прессиями. Тяжелые последствия двоемыслия и приспособлен­чества, вытеснения из памяти целых сегментов прошлого ощу­щались в советском обществе и спустя десятилетия. Неслучайно вопросы взаимоотношений государства и личности так остро ста­вятся в культуре, создаваемой шестидесятниками, — в подавляю­щем большинстве детьми репрессированных родителей: Булатом Окуджавой и Юрием Трифоновым, Василием Аксёновым и Марленом Хуциевым и многими другими.
imageНо самое удивительное, что авторам писем, о чьих судьбах рас­сказывает книга, несмотря на условия, когда невозможно достать листочек бумаги, раздобыть карандаши и краски, и непонятно, дойдет ли письмо до адресата, удается не только сохранить у де­тей память о себе, но и передать им свое понимание семьи, куль­туры, даже профессиональные и научные навыки.
imageВыбранные для этой книги отцы в большинстве своем пред­ставители интеллигенции: учителя, инженеры, архитекторы, ученые, врачи. Они — носители народнических традиций; глав­ными ценностями для них являются образование, просвещение, профессионализм и труд на благо общества. И настойчивость, с которой отцы обращаются к детям, свидетельствует прежде всего о том, что они осознают: эти ценности — то единствен­ное, что они могут противопоставить окружающему варварству и насилию. Из тюрем и лагерей они пытаются следить за тем, как учатся, что читают, какие фильмы смотрят их дети. Для маленьких пишут стихи в духе Маршака и Чуковского, делают самодельные книжки с картинками, проявляя при этом просто чудеса изобретательности, чтобы они были красочными; для школьников изготавливают гербарии, рисуют почтовые марки, посылают открытки с репродукциями Третьяковской галереи, составляют списки книг, делают переводы и пишут конспекты. Некоторые из этих писем можно использовать и сегодня как учебные пособия или как своеобразный путеводитель по миру культуры той эпохи.
imageКонечно, в письмах много назидательного, много призывов к детям обязательно хорошо учиться, слушаться маму и т. д. И отцы наверняка понимали, что такая нравоучительность мо­жет вызвать у ребенка раздражение. Но в этих обстоятельствах все перекрывается страхом за судьбу сыновей и дочерей: вдруг, оказавшись в трудных условиях, они не сумеют выучиться, не смогут продолжить семейную традицию и стать, как их отец, инженером, врачом, архитектором, ученым? И, судя по воспоми­наниям, дети воспринимают поучения отцов как проявление той максимальной любви и заботы, какую только можно было передать в таком письме. Ведь за этой настойчивостью тревога, и совершенно оправданная, что их учеба может быть прервана в любой момент, что надо как можно быстрее приобрести про­фессию. Именно о том пишет отец из колымского лагеря своей дочери, студентке медицинского факультета, убеждая ее, что нужно стать врачом самого широкого профиля, потому что судь­ба может забросить очень далеко, и понятно, что означает такое внушение.
Есть еще серьезное напутствие, которым буквально заклинают в письмах детей, — о ценности творческого и полезного труда, по­тому что им, сидящим в лагере, очень важно противопоставить осмысленный труд тому каторжному и бессмысленному, на ко­торый они обречены. Ведь даже самая маленькая возможность какого–либо осмысленного труда в лагере — как лекарство, как наркотик, и потому в письмах много описаний такого рода за­нятий. Пытаются ли авторы писем рассказать детям о том, как и в каких условиях они живут? Сделать это было нелегко, но тем значительнее и ярче замечательно правдивые письма учителя Ев­гения Яблокова, в которых он описывает детали лагерного быта почти с оттенком робинзонады, повествующей о том, как можно все–таки выжить, довольствуясь столь малым.
imageНо при всем трагизме судеб героев книги — почти все это исто­рии с «хорошим», как ни парадоксально это звучит, концом. Они — о дошедших, в прямом и переносном смысле, отцовских письмах. Доказательство тому — биографии детей, сохранность памяти о тех, кто их посылал.
imageВ письмах, на основе которых составлена книга, матери отнюдь не главные персонажи, они как будто посредники в диалоге отцов с дочерьми и сыновьями. Но есть очень важная закономерность — в большинстве приведенных здесь историй они стараются всеми силами сохранить память о мужьях. И живут десятилетиями в без­надежном ожидании встречи, воспитывают детей, прибегая к за­очному авторитету отца, при этом сами как бы уходят на задний план. Но в реальности, даже если судьба уберегла их от лагеря, со­хранение семьи было переложено на их плечи. После ареста мужа предстояло еще пережить войну, эвакуацию, вырастить детей.
imageИ в каком–то смысле эти письма, которые бережно хранились в семье, перечитывались вместе с детьми, и есть главное свиде­тельство того, о чем писал Василий Гроссман в конце своего рома­на «Жизнь и судьба», где тоже огромную роль играют письма. Он писал о значении человеческих связей в эпоху террора и войны: «В этой неясности, в этом тумане, горе и путанице и есть ответ, и ясность, и надежда… и хотя… в страшное время человек уж не кузнец своего счастья и мировой судьбе дано право миловать и казнить, возносить к славе и погружать в нужду, и обращать в ла­герную пыль, но не дано мировой судьбе и року истории, и року государственного гнева… изменить тех, кто называется людьми, и ждет ли их слава за труд или одиночество, отчаяние и нужда, лагерь и казнь, они проживут людьми и умрут людьми… и в том их вечная горькая людская победа над всем величественным и не­человеческим…»

Ирина Щербакова

Михаил Стройков

«Папины письма не могу читать без рыданий»

image
Михаил Макарович Стройков с женой Еленой Алексеевной и дочерью Юлией. Москва, 1932

В заголовок очерка вынесены слова Юлии Михайловны Волковой. Речь идет о письмах и почтовых открытках ее отца Михаила Макаровича Стройкова, расстрелянного на Колыме в 1938 году. М. М. Стройков писал их жене Елене Алексеевне и дочери Юлии («Люсе») из архангельской ссылки, из лагеря (бухта Нагаева, станция Берелёх) в 1935–1937 годах.

***

Михаил Макарович Стройков родился в 1901 году в старообрядческой семье в деревне Безводново Юрьевецкого уезда Кандауровской волости Костромской губернии. Семья не бедствовала: у отца был небольшой кирпичный завод. Мальчик закончил с отличием церковно–приходскую школу, получив в награду Евангелие и похвальный лист. Он действительно был очень способный (по словам дочери, «какой–то прямо самородок»). Начав работать столяром на льнопрядильной фабрике, сумел с церковно–приходским образованием поступить сначала в Иваново–Вознесенский политехнический институт, а затем, в 1925 году, получить рекомендацию для учебы на рабфаке архитектурного факультета ВХУТЕМАСа.
Активный комсомолец, студент–отличник, любимец преподавателей и товарищей, Михаил Стройков становится комсоргом вуза. Профессор Владимир Николаевич Образцов, будущий советский академик, отличает талантливого студента и доверяет ему ключи от своей личной библиотеки.
На рабфаке Михаил знакомится с Еленой Алексеевной Алексеевой, дочерью музыканта, которая становится его женой. В 1927 году рождается дочь Юлия. Но из роддома жену и ребенка молодой отец встретить не смог — в это время он уже находился в Бутырках. Это был первый, но не последний арест.
Поводом для ареста послужило то, что студент Михаил Стройков входил в подпольный партийный кружок. Вместе со своими единомышленниками он печатал и распространял листовки с критикой политики партии в деревне, ведущей к ликвидации единоличных крестьянских хозяйств: «Обещали землю крестьянам — отдайте».
Как обычно, последовал донос стукача — и арест. В ожидании суда Стройков требует улучшения условий содержания. Даже в тюрьме он проявляет свои качества лидера — становится организатором 13–дневной голодовки.
Большой террор был еще впереди, и сроки оппозиционерам назначались не очень большие. Стройкова в 1929 году приговорили к трехлетней ссылке, которую он отбывал в Канске. Благодаря ходатайству Образцова Стройков возвращается в Москву и восстанавливается в институте.
В 1932 году Михаил Стройков готовится к защите диплома. И тут следует новый арест. Дочери было уже пять лет, и сцена ареста сохранилась в ее памяти. Вот как она об этом вспоминала.

image
Михаил Макарович Стройков с дочерью Юлией.
Москва, 1932

Из интервью Ю. М. Волковой:

«Это ночью было. Очень хорошо помню — меня вытряхнули из кровати… А когда [вытряхивали] папин письменный стол — ой, как мне это было страшно: как же так — отцовская работа, и так с ней обращаются! Ну и забрали его, увели. А у него уже диплом, проект был готов, одни математические расчеты остались. И профессор Образцов — каким образом, я не знаю — уговорил начальство Бутырской тюрьмы, чтобы отцу разрешали раз в день уходить в отдельную, одиночную камеру, и он там делал расчеты. Оттуда, из Бутырок, он отправил дипломный проект в институт. И как говорили потом, это была самая лучшая защита диплома. Без студента. А студента отправили в Архангельск».

Срок архангельской ссылки — пять лет. Здесь дипломированный специалист М. М. Стройков работает архитектором в городском архитектурном бюро. Здесь же начинается его переписка с подросшей дочерью.

image
Дом в Архангельске, в котором ссыльный М. М. Стройков снимал у хозяйки угол

Письма к дочери пишутся на открытках. Тексты короткие: поздравления с днем рождения, началом учебного года, пожелания здоровья, успехов в учебе… Вот некоторые из них.

«Милая Люся, сегодня получил твое письмо и шлю большое спасибо тебе за него. Очень рад, что ты скоро будешь ходить в школу Целую тебя крепко–прекрепко. Твой папа» (30.08.1935).

* * *

«Милая Люся! К твоему приезду я купил патефон. Танцевать будешь теперь под музыку. Жду в гости и крепко целую. Твой папа» [1935].

***

«Моей милой дочке Люсе шлю искренний привет и самые лучшие пожелания. Люся! Напиши мне, как ты живешь и каковы у тебя успехи по школе. Много ли гуляешь на улице. Не забывай, что тебе надо каждый день, после уроков, гулять на свежем воздухе, а то плохо будешь заниматься. Напиши, надо ли тебе прислать коньки. Крепко целую. Твой папа» (24.10.1936).

* * *

«Милая Люся! Спасибо большое тебе за письмо. Очень рад, что книги А. С. Пушкина тебе понравились и что занятия твои в школе идут успешно. Жаль только, что мне не удалось посмотреть твоего выступления в танце “Полонез”. Надеюсь, что и это скоро увижу. Крепко тебя целую. Твой папа» (7.02.1937).

image

На первый взгляд обычные письма. Но дело не только в текстах, написанных на открытках, — дело и в том, что изображено на них. Михаил Макарович пишет дочери на почтовых карточках с репродукциями картин Третьяковской галереи, тем самым стремясь участвовать в воспитании девочки, приобщении ее к искусству. И он постоянно заботится о ее чтении.

Из интервью Ю. М. Волковой:

«Папа покупал специально открытки Третьяковской галереи, чтобы я знакомилась с художниками. Он когда–то мечтал быть художником. Он мне покупал все открытки Третьяковской галереи и покупал книги хороших авторов, создавал мне библиотеку.

И когда я приехала к нему, у меня была своя полка, где стояли рядами книги. Для меня специально — по возрасту, по всему. Очень я любила “Козетту”, помню, рыдала над ней. Очень любила “Кондуит и Швамбранию” Льва Кассиля, потом “Ребятам о зверятах”. Он чудесную библиотеку мне собрал. Очень много было книг, которые я потом сохранила… И, конечно, Пушкин. Безусловно, все сказки Пушкина, это обязательно… 21 ноября, в день рождения, я получала посылку — обязательно какая–нибудь новая книга. И я, может быть, с подачи отца, книги люблю».

image

Став главным архитектором Архбумстроя, Стройков стал жить в небольшой комнатке, вернее в отгороженном углу, снимаемом у хозяйки. «Люсенька, я теперь имею постоянную работу; вы можете ко мне приехать», — пишет он.

Жена и дочь приезжают к нему. Но вместе они в Архангельске жить не могут — жене запрещено. Однако Стройкову удается получить разрешение взять к себе на некоторое время дочку, которая к тому времени закончила первый класс.

Из интервью Ю. М. Волковой:

«Я помню, первый раз, когда я приехала, папа сказал, чтобы я пошла во двор, познакомилась с новыми детьми, с друзьями. Сначала меня отколотили, потому что я москвичка, я пришла к папе жаловаться. Папа сказал: “Не сметь ходить ко мне жаловаться! Надо уметь или договариваться, или давать сдачи. Так, чтобы заставить себя уважать».

Они прожили вместе с лета 1936–го до января 1937–го. Продлить совместное проживание органы НКВД Стройкову не разрешили, и, по словам дочери, это насторожило Михаила Макаровича. Нехорошие предчувствия усилились, когда сорвалась служебная командировка в Москву — в НКВД не выдали паспорт. Вскоре последовал новый арест.
В семейной памяти сохранился рассказ хозяйки квартиры, где жил Стройков, о том, как проходил арест. Пришедшие за ним чекисты сказали: «Михаил Макарович, возьмите с собой чертежные инструменты, бумагу, книги — все это вам пригодится». И услышали в ответ: «Ничего мне больше не пригодится».

image

Тем не менее с этапов (из Свердловска, Владивостока, бухты Нагаева) в Москву идут утешающие родных оптимистичные письма. Стройков еще надеется, что его отправят на поселение и он сможет взять к себе семью, — ведь новой вины за ним нет.

image

«Милая Лена!

Получил сегодня приговор особого совещания, а этим самым и возможность сообщить кое–что о себе, но не знаю, куда писать, в Москве ты сейчас или в Ар–ке?.. Поэтому пишу по двойному адресу.
Прежде всего, со своей стороны добивайся скорее свидания. Я одновременно с этим письмом подаю заявление в управление НКВД Северной области с просьбой разрешить мне свидание с тобой и Люсей.
Затем, если ты здесь, приготовь и передай мне следующие вещи: осеннее пальто в обмен на зимнее, коричневые брюки и толстовку, белье пары 2, полотенце, носовые платки, носки, перочинный ножик, бритву и зеркало, чехол для постели, вещевой мешок и небольшой чемодан. Вот, пожалуй, и все. С остальными вещами поступай так, как найдешь нужным. О деньгах просить тебя не могу, т. к. не знаю, имеешь ли ты их сама. Надеюсь на дорогу успеть получить расчет со службы — не знаю там мне сколько насчитают за неиспользованный отпуск.
Дали мне 5 лет северо–восточных лагерей (Дальний Восток), а за что… я сам не знаю, т. к. никаких обвинений мне предъявлено не было — должно быть за 27–28 год.
Не волнуйся и не теряй надежды. Береги свое здоровье для Люси. Буду ходатайствовать о помиловании.
Надеюсь, что ты здесь и наше свидание состоится. Когда меня отправят — сказать не могу, но, видимо, скоро… возможно, дней через 5–6. Постарайся сейчас же мне ответить на это письмо, чтоб я зная, где ты и куда тебе писать. Пиши по адресу: Ар–к, ул. Пролеткульта 14. Архтюрьма № 1 и мне.
Крепко обеих целую и желаю обеим здоровья. Сам я пока здоров.
Твой Миша» (14.07.1937).

А с перепиской неожиданно происходит что–то непонятное: Стройков перестает получать ответы на свои письма, жена и дочь не имеют известий от него. Связано это было с тем, что знакомый энкавэдэшник посоветовал жене Стройкова уехать из Москвы, и она с дочерью переехала в Пушкино. А письма от Стройкова шли на московский адрес.

image

А все это время жена и дочь продолжали писать Стройкову в Архангельск, но НКВД запретило хозяйке, в доме которой он жил, сообщать об его этапировании на Колыму.
Михаил Макарович Стройков был расстрелян 13 августа 1938 года в Севвостлаге, предположительно близ поселка Берелёх. Жене сообщили, что он умер от менингита.

image

Из интервью Ю. М. Волковой:

— Я никогда не забуду, как мы с мамой ходили по знакомым и на карте искали, где эта станция Берелёх находится…

— А вы никогда не думали, что отец в чем–то виноват?

— Я никогда этого не думала. Я очень любила отца и верила в его порядочность, необыкновенную порядочность. Что он думал,то он и говорил. Второго дна не было. Я его ждала, я ждала все время. Мне казалось, что отец жив. Я папины письма не могу читать без рыданий.

***

• Дочь Михаила Макаровича Стройкова оправдала ожидания отца. Юлия Михайловна Волкова окончила Московское высшее художественно–промышленное училище (бывшее Строгановское), стала театральным художником, работала в театрах Москвы.

Алексей Вангенгейм

«Передай дочери мой энтузиазм»

image

Алексей Феодосьевич Вангенгейм писал письма с Соловков, куда был отправлен после ареста в январе 1934 года и где находился вплоть до расстрела в ноябре 1937–го. Письма шли в Москву — жене и дочери. Жена, Варвара Ивановна Кургузова, работала директором школы № 40 «для переростков», дочери Элеоноре на момент ареста папы не исполнилось и четырех лет. На Соловках было написано 168 писем. Благодаря жене, а потом и дочери, дошедшие письма — их 141 — сохранились, и мы имеем возможность узнать, о чем думал, что переживал, на что надеялся, чему радовался и огорчался, о чем мечтал этот яркий, незаурядный человек, выброшенный из привычной работы, из любимой семьи, из нормальной жизни1.

«Я добровольно отказался от всех преимуществ класса, в котором я родился»
(из письма, 20.05.1934)
Биография Алексея Феодосьевича Вангенгейма могла бы сложиться совершенно иначе. Он родился в 1881 году в семье землевладельца. В протоколе (№ 83 от 9 октября 1937 года) «тройки», приговорившей его к расстрелу, будет записано: «Сын дворянина и крупного помещика». Отец восьмерых детей Феодосий Петрович Вангенгейм был прежде всего сельским интеллигентом, земским деятелем, устроившим на своем хуторе опытное поле и метеостанцию. Но, действительно, — потомственный русский дворянин, фамилия которого восходит, по одним данным, к выходцам из Голландии, по другим — из Германии. Алексей, его второй по старшинству сын, получил хорошее домашнее воспитание, читал и изъяснялся на немецком и французском, окончил Орловскую гимназию, учился в Московском университете и Московском сельскохозяйственном институте.

image

Во время Первой мировой войны стал начальником метеослужбы 8–й армии, потом Юго–Западного фронта; имел чин полковника. За организацию газовой атаки против австрийцев был награжден золотым оружием. Словом, все шло к тому, что Алексей Вангенгейм, наверное, мог бы, как его старший брат Николай2, после Октября 1917–го эмигрировать во Францию. Мог бы, но не эмигрировал, выбрав себе другую судьбу.
Уже во время учебы на физико–математическом факультете Московского университета он участвует в студенческих волнениях, став горячим приверженцем социалистических идей. После Октябрьской революции активно занимается организацией народного образования в городе Дмитриеве, ведя просветительскую и агитационную деятельность среди крестьян Курской губернии. В одном из его писем с Соловков есть горькие строчки:
«Вспоминаются многие десятки лекций в селах и деревнях в период 1918–1922 гг., когда я ни одной своей поездки не оставляя без лекции. Сначала я прочитал лекции о сущности социализма и задачах Советской власти. Сколько раз читал лекции с самодельными диапозитивами. С какой верой я нес тогда в гущу крестьян идеи пролетарской диктатуры и непримиримой борьбы с религией. А сколько лекций по агрономии я прочитал и организовал во всех волостях и для допризывников. Все это, конечно, теперь забыто, так как кому–то понадобилась глупейшая клевета» (17.04.1936).

image

Там же, в Дмитриеве, в июле 1919 года А. Ф. Вангенгейм создает музей, который сейчас носит его имя. В июле 1921–го он назначается уездным агрономом и участвует в организации метеослужбы в Курской губернии. Это не было увлечением дилетанта. Еще учась в Московском сельскохозяйственном институте, Алексей Вангенгейм работал на метеостанции в отцовском имении «Уютное».
А в 1920–х годах метеорология окончательно становится главным делом жизни молодого ученого. Приехав в 1923 году в Петроград, А. Ф. Вангенгейм начинает работать синоптиком в отделе долгосрочных прогнозов погоды в Главной физической (с 1924 года — геофизической) обсерватории под руководством известного метеоролога, будущего академика Б. П. Мультановского. Уже в 1925–м он становится членом правления ГГО, участвует в выпуске журналов «Климат и погода», «Журнал геофизики и метеорологии», выступает с докладами на заседании метеорологической комиссии Русского географического общества.
1926 год застает А. Ф. Вангенгейма уже в Москве, на посту заместителя начальника по научным учреждениям Главнауки Наркомпроса РСФСР. Через два года он избирается профессором Московского университета, вступает в партию (хотя членом РСЛРП состоял еще до революции), становится членом президиума Государственного ученого совета. У него — пропуск для свободного прохода в Кремль, он общается с А. В. Луначарским и Н. К. Крупской, встречается со многими наркомами, в его квартире бывают А. М. Горький, О. Ю. Шмидт, приезжающие в СССР иностранные ученые. И когда по его инициативе постановлением Совнаркома от 28 августа 1929 года в стране создается единая гидрометеорологическая служба — Гидрометеорологический комитет СССР, его первым председателем назначается А. Ф. Вангенгейм.
Окончательно устроилась и семейная жизнь. Еще в Дмитриеве Алексей Феодосьевич познакомился с Варварой Ивановной Kypгyзовой, которая стала его женой. Рождается горячо любимая дочка Элеонора — «Звездочка», как зовет ее папа. Впереди — самые радужные перспективы: и в его науке, и в его семье, и в его, как считал бывший дворянин Вангенгейм, стране.
А 8 января 1934 года Алексея Феодосьевича Вангенгейма арестовали. На этот вечер были взяты билеты в оперу, но жена напрасно ждала его у входа в Большой театр.
После не очень долгого следствия — клеветнический оговор, стандартное обвинение в шпионаже и вредительстве — был вынесен приговор: 10 лет исправительно–трудовых лагерей.

image

«Несмотря ни на что мой прогноз об объединении метеорологических служб всего мира оправдается, я не сомневаюсь»
(из письма, 24.08.1935)
В письмах из Соловецкого лагеря Алексей Феодосьевич часто вспоминает свою работу на посту председателя ГМК СССР. Это тяжелые воспоминания. Гордость за сделанное перемешивается с огромной обидой.

«Когда вспомнишь… работу в ГМК, мое детище — гидрометеорологическую службу, которую я пестовал на гордость СССР, — становится жутко, больно, хочется кричать…» (9.11.1934)

И тем не менее он вспоминает. В письме к жене объясняет так:

«Пройдет время, и все забудется, забудется то, что наполняло мою рабочую жизнь. И вот я решил понемногу подвести итоги тому, что я сделал, чтобы и ты, и моя дочка знали, что я не напрасно коптил небо».

Такое впечатление, что Вангенгейм уже не верил, что когда–нибудь увидит своих родных. И спешил напомнить о том, что успел сделать и что хотел бы сделать, но не успел.

«В одном из последних журналов прочитал статью об использовании силы ветра для соц. строительства. Эта энергия, при рациональном ее использовании, может дать нам десятки тысяч Днепростроев, она позволит бороться с засухой, с пустыней именно там, где наибольшая жара и очень сильные ветры, куда доставлять топливо для двигателей чрезвычайно трудно. Ветер может пустыни превратить в оазисы. Перспективы — блестящие, не говоря уже о том, что на севере ветер может и отоплять, и освещать, и варить, и возить. Я вспомнил, что первый, [кто] не только поднял вопрос, но поставил его на рельсы, включив в план «ветровой кадастр», — это я. Я должен был в 1934 г. закончить первый атлас распределения ветровой энергии в СССР; он, конечно, выйдет, но уже без меня. Совершенно то же и с так наз. «солнечным кадастром» — моим детищем — учетом солнечной энергии в СССР. Солнечной энергии и ветру принадлежит все будущее, т. к. они неистощимы и колоссальны по своей мощности, но мне кажется, что мой уход затормозит на ряд лет приближение возможности их использования» (10.06.1935).

* * *

«СССР обладает колоссальными богатствами водной энергии, как мы называем, белым углем. Если бы учесть все воды нашей громадной территории, то мы могли бы спроектировать десятки тысяч Днепростроев, Волховстроев и пр. В 1931 г. я задумал организовать водный кадастр для страны социализма, где для планирования нужен прежде всего учет. Я долго бился в Госплане и в НКФ, чтобы получить необходимые средства. Но кроме платонического сочувствия я ничего не мог получить. Много пришлось потом претерпеть, т. к. рвачество специалистов, недостаток людей, опыта, сокрытие некоторыми учреждениями данных мешали делу. Но ко времени XV съезда партии удалось вывести на прочную дорогу весь кадастр и обеспечить его окончание. Не знаю, в каком положении сейчас дело…» (24.06.1936)

* * *

«…Вопрос о заботе о “человеке”, об освобождении труда от ига погоды, м. б. о продлении жизни… меня интересовал очень. И вот в начале 1932 г. я созываю первую в Союзе, а я думаю, что и первую в мире, конференцию по вопросу о влиянии погоды и гидрорежима на человека. Статьи в “Правде” и “Известиях”, в моих журналах предшествовали этой всесоюзной конференции. Она вылилась в чрезвычайно интересный съезд с участием наших специалистов, врачей, архитекторов, инженеров, плановиков и лесоводов. Стал вопрос о трех основных проблемах: 1 ) г–м режим и здоровье человека с точки зрения медицины, 2) гидрометрежим и строительство зданий, 3) гидрометрежим и планировка городов и озеленение. Интерес был громадный. Я чувствовал себя именинником. Конференция оставила после себя комиссию, со мной во главе. Между прочим, поставили задачу изучить состояние человека в различных климатических условиях: 1 ) в Арктике, 2) на высоких горах, 3) на средней равнине, 4) в пустыне. Выработали планы, связались со Шпицбергеном, где я организовывал специальную станцию, привлекли выдающихся врачей. Созванная мною конференция нашла отклик за границей. И–т Пастера в Париже пригласил меня к себе на аналогичное совещание, созванное уже по нашему примеру» (30.06.1935).

* * *

Из писем видно, что А. Ф. Вангенгейм был силен прежде всего как энергичный организатор гидрометеорологической службы страны. Создав единую систему метеослужбы в СССР, он мечтает об объединении метеорологических служб всего мира. Для этого он создает Главную геофизическую обсерваторию (ГГО) и Государственный гидрологический институт, редактирует журнал «Вестник Единой гидрометеорологической службы СССР», организует в Ленинграде Гидрологическую конференцию Балтийских стран и выступает на ней с докладом, привлекает к работе Тура Бержерона, знаменитого шведского метеоролога, основоположника учения о воздушных массах и фронтах. По его инициативе основываются первые в мире специальные учебные заведения –Московский и Харьковский гидрометеорологические институты и несколько техникумов, создается и реализуется национальная программа СССР по изучению Севера. Заботясь о долгосрочных прогнозах погоды, Вангенгейм добивается создания на советском Севере целой сети метеостанций.

«Сеть грандиозна, станции построены в самых глухих местах. Конечно, не без ошибок, не без недочетов, но сделано максимум возможного. Эта сеть стала гордостью Союза. Бержерон рассыпался в похвалах…»
(24.07.1935)

* * *

«Ты, вероятно, читаешь о предстоящем полете Леваневского через Северный полюс. Как ни странно, но он меня касается очень и очень близко. Невольно вспоминается, что мною сделано для него. Ведь если бы я три года не боролся за полярную сеть станций, перелет был бы невозможен…»(3.08.1935)

* * *

Вангенгейма арестовали, оторвали от любимого дела в 52 года. Грандиозные планы, полнота физических и творческих сил, беспредельная преданность социализму… Сколько бы он смог еще сделать!

–=***=–

1) Отрывки из писем вошли в книгу «Возвращение имени. Алексей Феодосьевич Вангенгейм». Авторы–составители: В. В. Потапов, Э. А. Вангенгейм. М.: Таблицы Менделеева, 2005.
2) Вангенгейм Николай Феодосьевич (1880–1967). Участник Белого движения, служил в марковских частях. Эмигрировал во Францию из Харькова в 1919. Работал военным инженером. Умер в г. Шелль. Сведения о нем содержатся в кн.: «Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1997». М., 1999. Т. 1. С. 488.

«Тревога невольная в душе, что правда никому не нужна»
(из письма, 14.07.1934)

Итак, арест 8 января 1934 года. Что явилось поводом? В период Большого террора (1937–1938) этот вопрос был бы излишен — достаточно «иностранной» фамилии и непролетарского происхождения. Но пик репрессий наступил позже. Почему же арест в январе 1934–го? С троцкизмом Вангенгейм никак не соприкасался, в какой–либо оппозиции не состоял, до убийства Кирова, которое положило начало повсеместным массовым репрессиям, оставался год. Почему?
Доктор географических наук Юрий Иванович Чирков, тогда еще совсем молодой человек (его отправили на Соловки 15–летним подростком), был солагерником А. Ф. Вангенгейма, много и дружески общался с ним и, по–видимому, со слов Алексея Феодосьевича так рассказал о причинах ареста своего старшего товарища3. В 1933 году в Ленинграде проходил 1–й Всесоюзный геофизический съезд, на который приехали зарубежные ученые из многих стран. В пригласительных билетах было указано, что вступительная речь А. Ф. Вангенгейма будет на французском языке. Примерно за час до открытия съезда Вангенгейму позвонили от Сталина и передали указание произнести речь по–русски. Удивленный Алексей Феодосьевич ответил, что программа согласована во всех инстанциях, опубликована и изменения недопустимы. Выступление было на французском языке, съезд прошел блестяще, но Алексей Феодосьевич почувствовал, что отношение к нему изменилось. Через несколько месяцев произошла катастрофа при подъеме стратостата «Осоавиахим–1», и А. Ф. Вангенгейм был обвинен в умышленном неверном прогнозе условий полета.
Приведенная Чирковым версия мало что объясняет. Доклад, произнесенный вопреки запрету на французском, — повод не очень серьезный, хотя Сталин таких «ослушаний» не забывал. Катастрофа стратостата «Осоавиахим–1» произошла 30 января 1934 года, то есть через две недели после ареста, и могла быть «пришита к делу» Вангенгейма разве что задним числом. Остается предположить, что к моменту ареста Вангенгейм уже находился «под колпаком» ОГПУ. Не исключено, что «под подозрение органов» А. Ф. Вангенгейм попал еще в 1931 году, занимая пост заместителя председателя Центрального бюро краеведения.
Дело в том, что с начала 30–х годов по сигналу из Кремля в прессе началась травля краеведов за деятельность по охране памятников старины и природы. Будучи ответственным редактором журнала «Известия ЦБК», а затем и «Советского краеведения», А. Ф. Вангенгейм, как мог, брал под защиту старых «буржуазных» краеведов. За что в 1931 году он был снят с поста редактора и вскоре выведен из состава редколлегии журнала и президиума ЦБК. В «Советском краеведении» была напечатана статья, в которой Вангенгейм и его коллеги обвинялись в «либеральном отношении» к старому краеведению.
Что же касается катастрофы стратостата «Осоавиахим–1», то, несмотря на вывод правительственной комиссии об отсутствии в ней вины метеорологов, для чекистов она оказалась как нельзя более кстати. Вместе с Вангенгеймом были арестованы еще несколько его сослуживцев. Алексея Феодосьевича обвинили в организации контрреволюционной работы в Гидрометеослужбе СССР, в вербовке для этой цели сотрудников, в том, что он якобы вел разведывательную работу, собирая через специалистов метеослужбы секретные сведения, занимался вредительством, составляя ложные прогнозы погоды с целью срыва сельскохозяйственных кампаний и т. п. «Виновным себя не признал, но изобличался рядом показаний Крамалея, Лорис–Меликова и Васильева», — говорилось в обвинительном заключении. В 1956 году, в процессе реабилитации, Лорис–Меликов и Васильев отказались от своих показаний, признавшись, что оговорили себя и Вангенгейма «ввиду применения незаконных методов ведения следствия».
На Соловках А. Ф. Вангенгейма не оставляли мысли о несправедливости произошедшего. Он пишет Сталину, Калинину, Кагановичу, Ежову, Вышинскому, Димитрову, в Комиссию партийного контроля (было отправлено 8 писем), просит жену узнать судьбу своих обращений, зайти к именитым знакомым (А. М. Горькому, Н. К. Крупской, О. Ю. Шмидту и другим) и попросить их о помощи.

«Я попрошу тебя пройти к Тихону Александровичу Юркину4 (Дом Правительства в Замоскворечье), как только освободишься, чтобы узнать, получил ли он мое письмо и сделал ли что–либо. Я прошу его и тов. Сталина только об одном — выслушать меня. Этого достаточно, чтобы восторжествовала правда» (выделено автором; 23.05.1934).

* * *

«Узнай, получил ли т. Сталин мое заявление от 11 мая… Не верится, что заявление будет игнорировано. Еще поручение — пройди в Комиссию Партийного Контроля при ЦК ВКП(б) и узнай, получена ли моя апелляция, какой результат. Ты себе не можешь представить состояние человека, который выполняет свой священный коммунистический долг, но не может добиться реальных результатов. И обида, и боль, и сознание дикого безумного бессилия. Но вера меня пока не бросает. Я еще 9 марта писал т. Сталину, что веру в партию и Сов. ЦК я не терял и не потеряю ни при каких условиях. Уверен, что это так и будет. Бывают моменты упадка веры, но я систематически борюсь с этим и не допущу. Эх, А М.5 пел про гордого человека, трагически прекрасного человека. Почему ему не доказать на деле, что он может бороться за честь коммуниста, оставшегося гордым Ленинцем» (5.06.1934).

* * *

«6–го июня я послал заявление т. Калинину М. И. Как–то не верится, чтобы мои обращения остались гласом вопиющего в пустыне. Буду ждать, надежд еще не потерял» (18.06.1934).

image

Однако надежды тают с каждым лагерным днем. Ответы на письма не приходят. Попытки жены найти помощь у бывших друзей семьи оканчиваются ничем. А. Ф. Вангенгейм по–прежнему идеализирует коммунистическую партию и советскую власть, но вера в их руководителей уже подорвана.

«Никаких последствий от обращения к т. Сталину еще 11.5.34, от обращения в К П Контр от 17.5, в ЦИК т. Калинину 6 июня нет. Я не знаю, что и подумать. Как–то не хочется думать, что никому не нужна подлинная правда. Достаточно уважаю я партию и соввластъ, чтобы не терять надежды на то, что правда заинтересует их представителей» (7.07.1934).

* * *

«Обращение к тов. Сталину, к Кагановичу, Калинину, заявление в приезжавшую Комиссию — пока безрезультатны. Тревога невольная в душе, что правда никому не нужна. Невольно подкрадываются ужаснейшие сомнения. Пока я их гоню» (1934).

* * *

«Была ли у А. М.? Про него здесь говорят нехорошо, его посещение всем памятно»6 (14.07.1934).

* * *

«Не могла ли ты узнать через О. Ю.7, получено ли мое заявление тов. Сталину от 11.5.34. Времени прошло много. Неужели же ни одно не дошло?»(23.07.1934)

* * *

«Что–то интуитивное подсказывает, что страдания кончатся не скоро. Все окружающее, все происходящее навевает все больше и больше пессимизма. Хочется с ним бороться, борюсь упорно, но факты, как нарочно, каждый день осаживают и пытаются усилить пессимизм» (13.01.1935).

* * *

Прошедший в бесплодных надеждах год после ареста, как и следовало ожидать, завершился отчаяньем. У многих из тех, кто разделил судьбу Алексея Феодосьевича, это сопровождалось мировоззренческим переворотом, революцией в сознании, отрицанием былых идеалов. У многих. Но не у Вангенгейма.

–=* * *=–

3) Чирков Ю. И. А было все так… М.: Изд–во политической литературы, 1991.
4) Юркин Тихон Александрович (1898–1986). В 1934 нарком зерновых и животноводческих совхозов СССР.
5) А. М. Горький.
6) А. М. Горький приезжал на Соловки весной 1929. Вопреки надеждам заключенных («Горький во всем разберется, Горького не обманешь!»), писатель ничего не сделал для облегчения их участи, да и не пытался, всецело поверив сопровождавшим его чекистам. Сведения о пребывании Горького на Соловках можно найти в «Воспоминаниях» Дм. Лихачева, который в 1929 отбывал заключение на острове.
7) Имеется в виду Отто Юльевич Шмидт. По рассказу жены Вангенгейма Варвары Ивановны, она не смогла узнать об этом у Шмидта — Отто Юльевич ей просто не открыл дверь.

«И на Соловках можно строить социализм»
(из письма, 11.05.1934)

На Соловках А. Ф. Вангенгейма сначала посылают на сельхозработы — в теплице, на огороде: «10–часовой рабочий день с 6 час. утра до 4 час. дня без перерыва и отдыха», — сообщает он в одном из первых писем. Несмотря на это Алексей Феодосьевич добровольно начинает вести среди заключенных привычную для себя просветительскую работу: «Днем на работах, вечером читаю лекции…» (20.05.1934)

Вот темы лекций, прочитанных им на Соловках:

• Овладение стратосферой.
• О реактивных двигателях.
• Завоевание Арктики.
• О полетах на Луну.
• Об использовании солнечной энергии.
• Наука на службе быта.
• О полярных сияниях.
• О солнечном затмении.
• О лучистой энергии.
• О физике Солнца.
• О жизни на Марсе.

image

image

О своей просветительской деятельности пишет с гордостью:

«В некоторых местах, особенно при преобладании уголовных, мои лекции слушают внимательно, впитывают жадно. Это для меня практика популяризаторской работы. Я большей частью ориентируюсь на неподготовленного слушателя и практикуюсь излагать совершенно популярно иногда труднейшие вещи… Как ни утомляюсь я от чтения лекций, это единственное, что хоть в ничтожной степени меня удовлетворяет» (18.04.1936).

* * *

«Я сейчас специализируюсь на лекциях тем, кто не хочет слушать. Так в первый раз встретила меня одна камера, над которой я взял своего рода шефство в отношении лекций. Но с самого начала лекции отношение аудитории изменилось, и теперь я при каждой лекции получаю заказ по крайней мере на 2 следующих. Мне как педагогу интересно проводить такие чисто методические опыты» (3.02.1937).

На Соловках А. Ф. Вангенгейма настигла тяжелая форма невралгии, стала отказывать левая рука. После двухмесячного пребывания в больнице его отправили в инвалидную команду и перевели на работу в лагерную библиотеку, где пришлось быть и сторожем, и уборщиком, и библиотекарем. При этом постоянно, по собственной инициативе, Алексей Феодосьевич предпринимает некие, как он пишет, «культурно–политические начинания». То, комбинируя растения и камни разного цвета, разбивает клумбу с красной звездой, советским гербом и лозунгами «Труд — дело чести» и «Перековка», то создает из стекла и камня портреты Ленина и Дзержинского, то рисует тушью на стекле портреты Сталина, Кирова и Куйбышева, то оформляет выставку к XV партийному съезду. Кроме того, он активно сотрудничает в стенной печати и на слете лагкоров стенных газет, за что премируется книгой «с именной надписью».
В сентябре 1936 года А. Ф. Вангенгейм начинает заведовать музеем в Соловецком кремле. В сущности, он создает этот музей, став в нем и научным работником, и сторожем, и уборщиком, и истопником. Письма 1936–1937 годов дают представление о его работе в музее. Процитируем некоторые из них.

image

«Сейчас у меня время занято весьма и весьма. Ведь и музей, и прежняя работа по библиотеке, и лекции — все на мне. Я должен был к празднику прибрать 1110 квадратных метров помещения, да около 10.000 экспонатов освободить от пыли. Должен был изучить отделы музея, чтобы проводить экскурсии…»
«С материалом в общем ознакомился, хотя он оказался не таким простым… Штудирую литературу в промежутке между уборкой, отворянием двери, топкой печей и пр.»
«Последние дни, кроме выходных, пришлось проводить чуть ли не ежедневно экскурсии… Экспонатов достаточно, начиная с иконописи XVI века и резьбы по дереву даже XV века».
«Изучаю сейчас историю военного дела, чтобы открыть специальный отдел в отведенной нам кремлевской башне».
«Особое внимание приходится уделять вопросам старого военного снаряжения, чтобы развернуть отдел «монастырь — военная крепость».
«Сейчас разрабатываю материал для отдела экономики монастыря, организовал лекцию специалиста по скульптуре для изучения имеющихся образцов, предварительно помогал ему классифицировать образцы, разрабатываю план реорганизации религиозного и историко–художественного отдела, прочитываю для этого много книг…»
«Экспозиция разрослась настолько, что вместо 1 ч. 20 м. обхода с экскурсией сейчас приходится тратить З½–4 часа, максимально сокращая объяснения. На днях разверну «Соловецкую медицину» с ее чудесами, святой водицей и пр. чепухой…»

Так Алексей Феодосьевич Вангенгейм «строил социализм» на Соловках. Строил как мог — не за страх, а за совесть. Вознаграждение за ударный труд было, естественно, соловецким. Из писем вырисовывается следующая система поощрений заключенных:

возможность выбирать сокамерников: «В поощрение за общественные нагрузки получил возможность поселиться в комнате с теми, с кем бы хотелось. Живем вчетвером, трое серьезные работящие люди, один юноша, которого мне хочется направить на путь — заставить учиться. Живем немного тесно, но это по нашему желанию…» (14.07.1934);
• возможность получать «дополнительный противоцинготный паек»;
• получение права на отправку дополнительных писем7: «Сегодня прошел чистку ударников. В числе ударников оставлен, следовательно, буду надеяться и в марте на дополнительные письма. Может быть, получу 3, как было все последние месяцы до февраля»
(24.02.1935);
• получение права на дополнительную покупку продуктов в лагерном ларьке: «Меня последнее время премировали за работу правом купить в ларьке некоторые вещи — носки, носовые платки и перчатки»; «…Премирован правом купить в ларьке 500 г конфет–подушечек» (9.04.1935);
• увеличение рациона питания: «Сейчас и материальные условия много лучше. Когда получил первый котел и 500 гр. хлеба, — должен был ежедневно готовить себе из своих продуктов. Теперь получаю второй котел, 800 гр. хлеба…» (11.11.1936);
• повышение оплаты труда: «Последние месяцы получил уже очень высокий оклад — 20 р. в месяц, это по сравнению с прежним –1р. 35 к. — громадный шаг» (8.12.1935);
• сокращение срока заключения на определенное число дней за ударную работу: «Недавно был зачет рабочих дней за третий квартал. Мне зачли по ударному, т. е. 31 день за три месяца. Ты интересовалась этими зачетами. За 1934 г. я имею 19 дней, за 1935 г. почему–то только за 3 квартала по 31 дню. Пока не удалось выяснить, почему за первый квартал ничего не дали. За 1936 г. за три квартала по 31 дню. Следовательно, пока набралось немного более 6½ [месяцев], если этого не отменят. Конечно, это капля в море. Спасибо, все же, что хоть и это дают» (16.10.1936).

Но Алексею Феодосьевичу не суждено было дождаться освобождения. 9 октября 1937 года строителя соловецкого социализма А. Ф. Вангенгейма по постановлению Особой тройки УНКВД по Ленинградской области приговорили к расстрелу. Обвинение — принадлежность к буржуазно–националистической организации «Всеукраинский центральный блок». Приговор привели в исполнение 3 ноября 1937 года на материке — в урочище Сандармох.

–=* * *=–
7) При самых благоприятных обстоятельствах из Соловецкого лагеря А. Ф. Вангенгейму разрешалось отправлять четыре письма в месяц.

«Только мой дом с моими любимыми и дорогими представляется мне ясным и радостным…»
Приведем эти замечательные строки полностью:

«Куда бы я ни посмотрел, о чем бы я ни подумал, все представляется мне мрачным, тревожным, во многом безнадежным, и только мой дом с моими любимыми и дорогими представляется мне ясным и радостным, той звездой, которая освещает путь. И это дает мне новые силы, бодрость, и я не падаю духом вопреки убийственным фактам мрачной действительности» (18.02.1936).

Эта бодрость духа особенно ярко проявилась в обращениях к дочери Элеоноре — Звездочке, Элечке, как часто называет ее Алексей Феодосьевич в своих письмах.

image

Большинство пришедших в Москву с Соловков писем были написаны на четырех тетрадных страницах. При этом текст и рисунки на нижней четверти третьей и четвертой страниц адресовались непосредственно дочке.

image

По сути — это своего рода очень необычный и очень талантливый учебник для ребенка–дошкольника.

«Сейчас перегружены работой из–за инвентаризации библиотеки, но работа не выше моих сил. Очень мало приходится читать и даже штопанье чулок я должен был отложить до выходного дня. Зато хотя бы по несколько минут что–нибудь делаю для Эльчонка ежедневно. Сейчас я посылаю ей загадки. Хорошо было бы, чтобы кто–нибудь ей подробно раз’яснил смысл загадки и пользование картинками. Я сделаю ей еще несколько» (30.11.1934).

image

Оторванный от семьи отец решил подготовить дочку к школе. «Математика в растениях», «Растения и погода», «Грибы», «Ягоды», «Звери и птицы», «Элины загадки», «Явления природы» — так можно назвать разделы этого «учебника» в письмах.

image

image

«…Урывками пробовал зарисовывать для Эльчонка вид моря, как видно из моего окна. Посылаю два вида одного и того же Залива Белого моря. Море с фиолетовой облачной занавесью, — очень оригинальное явление, — не совсем вышло. Но т. к. акварельные краски беру в руки первый раз в жизни, то это простительно. М. б. подучусь, будет выходить лучше. Варюша, передай рисуночки Эльчонке, моей дорогой звездочке» (6.02.1934).

image

Для этого учитель–папа собирает гербарий растений Соловков, вкладывает в конверт засушенные листочки, рисует птиц и животных, обитающих на острове, рассказывает и показывает в рисунках северное сияние, солнечное затмение, море, сам остров и т. п. Так осуществляется «заочное обучение» ребенка началам математики, природоведению, географии, фольклору. При этом А. Ф. Вангенгейм как опытный педагог–методист каждый раз безошибочно ориентируется на изменяющийся с годами возраст «ученицы»; его обучение — не назидательное, а игровое, но заставляющее думать.

image

«Дорогая моя доченька! Тебе посылаю два грибка, которых я никогда сам не видел: сухарь — жесткий, как бы сухой гриб, но с’едобный, и трюфель. Этот гриб живет под землей, никогда над землей не показывается, и его ищут при помощи свиней. Свинки своими носами роют землю, отыскивают грибы, а человек из–под носу их у них выбирает. Один грибок–трюфель нарисован целый, а другой разрезанный пополам, в середке он почти белый. Напиши мне обязательно, сколько всего грибков ты получила. Я их выслал с сегодняшними — 30. Пиши, родная! Поцелуй крепко нашу дорогую мамочку. Тебя крепко и много целует любящий папа» (31.10.1934).

image

Священник и философ Павел Флоренский, солагерник А. Ф. Вангенгейма, писал домой с Соловков:
«Один знакомый изготовил здесь для своей дочки, чтобы обучилась счету, гербарий из листьев… снабдил этот гербарий названиями и биологическими сведениями. Хорошо бы Тике и Ане составить такой же в неск. экземплярах и подарить в школы»9.

image

image

image

Из послесловия Элеоноры Вангенгейм к книге «Возвращение имени. Алексей Феодосьевич Вангенгейм»:
«На момент ареста отца мне не было и четырех лет, а потому в памяти сохранились лишь отдельные эпизоды нашей семейной жизни…
В том, что сохранились письма отца, огромная заслуга мамы. Я помню их с раннего детства. Когда они приходили, естественно, вслух мама зачитывала лишь адресованные мне строчки. Затем письма тщательно и надолго спрятала…
До 1956 года (когда в справке о реабилитации появилось слово “посмертно”) мама надеялась, что отец жив, и ждала его возвращения… Если я делала что–то не так, мама всегда говорила: “Вот вернется отец, и тебе будет стыдно перед ним”. Равнение на отца стало моей жизненной установкой. Программу гражданского воспитания, заложенную им, отслеживала и реализовывала моя мама. В одном из писем к ней отец писал: “Пусть из нашей дочери выработается такой же самоотверженный работник, какими были мы с тобой. Передай ей мой энтузиазм”. Хочу надеяться, что, по крайней мере, это пожелание отца я исполнила».

• Алексей Феодосьевич мог бы гордиться своей дочерью. Элеонора Алексеевна Вангенгейм (1930–2012) окончила геологический факультет МГУ, стала доктором геологических наук, работала ведущим научным сотрудником в отделе палеонтологии Геологического института АН СССР (РАН). Занималась зоопалеонтологией, изучала ископаемых млекопитающих, была одним из главных мамонтологов в стране.

–=* * *=–
9) Священник Павел Флоренский. М.: Мысль, 1998. Т. 4. С. 269, 307.

Михаил Бодров

«Твой неисправимый троцкист папа»

Михаил Антонович Бодров родился в крестьянской семье в 1902 году и провел детство в Подмосковье. С 1919 по 1923 год служил в Красной армии. После демобилизации жил в Москве, до 1928 года работал в Центросоюзе разнорабочим. В 1924 году он женился на Вере Романовне Уткиной — девушке из соседней деревни, привез ее в Москву. В 1925–м у них родилась дочь Тамара, в 1927–м — сын Анатолий.
В 1920 году Бодров вступил в РКП(б), в 1927–м был исключен из партии за принадлежность к троцкистской оппозиции1
Семейная жизнь М. А. Бодрова продолжалась недолго и прервалась в 1929–м, после первого ареста.

image

Вера Романовна детям об отце почти ничего не рассказывала, скрывала, что он был репрессирован; в семье считалось, что он утонул. Возможно, сначала это делалось для конспирации. Во всяком случае, как это видно из переписки Бодрова, в 1934 году Вера Романовна приезжала к нему в казахстанскую ссылку, хотя детям об этом никогда не говорила. Дочери запомнилось только, что, по рассказам матери, «отец был очень порядочным». В подтверждение Вера Романовна приводила такой случай. Своего жилья в Moскве у них с Бодровым не было, и они «снимали койку». Но когда в Центросоюзе Бодрову дали комнату, он, несмотря на то, что жена была беременна, отказался в пользу друга, у которого было двое детей. И лишь потом получил комнату на Разгуляе.
Михаил Антонович был убежденным троцкистом. Заполняя при аресте в июне 1929 года анкету арестованного, он и не думал скрывать своих политических взглядов. «Целиком и полностью стою на защите платформы оппозиции, деятельность оппозиции при настоящем положении во всех формах считаю необходимой и всемерно буду проводить. Политику ВКП(б) считаю неправильной. От всяких показаний по существу моей роли, деятельности и связей в организации — отказываюсь».
В одном из перехваченных НКВД писем Бодрова из мест заключения читаем: «С ненавистным режимом ничего общего у меня нет, кроме бешеной ненависти к нему и самой беспощадной борьбы с ним».

image

При обыске во время ареста в 1935 году у Бодрова была найдена написанная им листовка с четким изложением критических взглядов оппозиционера:

«1. Нынешний сталинский режим ничего общего не имеет с диктатурой пролетариата, т. е. с властью рабочих. Мы имеем не власть рабочих, а неограниченную диктатуру бюрократической олигархии, которая своим террористическим режимом превосходит старый царский режим и даже господствующий режим в Германии и Италии.
2. Рабочий в России политически угнетается и экономически эксплуатируется. Материально русский рабочий живет не только хуже западноевропейского безработного, но даже хуже китайского кули.
3. Все, что ныне выдается за “социализм”, — ложь и обман.
4. В связи с колхозной авантюрой — деревня разорена.
5. Во всей стране свирепствует абсолютное бесправие. Тюрьмы, ссылки и концлагеря — переполнены сотнями тысяч ни в чем не повинных людей.
6. Управленческий аппарат обжирается от изобилия — внизу рабочая масса и трудящееся крестьянство изнемогают от недоедания и непосильного труда.
7. В городах, на фабрике–заводе, в деревнях, колхозах, совхозах — методы труда напоминают крепостные…»2

Политическая позиция М. А. Бодрова не ограничилась идейными установками, он становится активным участником троцкистского подполья.
Бодрову 27 лет. В течение нескольких месяцев 1928 года он выполняет важное задание: тайно, под вымышленным именем, возит секретную почту сосланного в Алма–Ату Троцкого; проделывает для этого двести верст на лошадях между Алма–Атой и Фрунзе, где кончалась железная дорога, и там передает ее другому нарочному. О масштабах этой работы имеется свидетельство Л. Д. Троцкого: «Нами послано было из Алма–Ата около 800 политических писем; в том числе ряд крупных работ. Кроме того, отправлено было около 650 телеграмм. Получено нами свыше 1000 политических писем, больших и малых, около 700 телеграмм, в большинстве коллективных. Все это, главным образом, в пределах ссылки. Сверх того из Москвы нами получено 8–9 секретных почт, т. е. конспиративных материалов с нарочными; столько же отправлено. Секретная московская почта держала меня в курсе всех дел и позволяла с небольшим запозданием откликаться на важнейшие события»3.
Это задание, связанное с большим риском, по отзыву его товарищей, он выполнил с честью.

Вот что рассказывалось о Михаиле Бодрове в «Бюллетене оппозиции»:
«Московский рабочий, красноармеец во время Гражданской войны, большевик–ленинец. В начале 1928 года, после ссылки Л. Д.Троцкого в Алма–Ата,тов. М. Бодров был направлен организацией в Алма–Ата для поддержания связи Л. Д.Троцкого с Москвой. Приняв облик уральского крестьянина, отпустив бороду, с соответствующими бумагами, М. Бодров обзавелся лошадьми и повозкой и в качестве ямщика ездил из Алма–Ата до ближайшей железнодорожной станции (г. Фрунзе, двести с лишним верст) и обратно. В очень трудных условиях тов. Бодров проявил большую выдержку, хладнокровие и ловкость. Великолепно справившись со своей задачей, он обеспечил связь Л. Д. Троцкого с Москвой на наиболее трудном участке. Продержавшись около года, тов. Бодров был арестован в связи с другим “делом” но был “разоблачен” и как ямщик. Просидев много месяцев в разных тюрьмах,тов. М. Бодров был затем сослан. Арестованный снова, он просидел три года… Ныне находится в ссылке, по другим сведениям, направлен в концлагерь»4.

1928 год — последний год свободы. Возможно, самый счастливый его год. По возвращении в Москву в июне 1929–го он будет арестован. При обыске у него найдут две фотографии Троцкого, «Завещание» Ленина, подпольную литературу. Это первый арест, после которого он был направлен в Челябинский политизолятор. За первым приговором следуют другие: в 1930–м, в 1933–м, в 1935–м. Все — «за контрреволюционную троцкистскую деятельность». На допросах от Бодрова требуют назвать имена соучастников, добиваются осуждения троцкизма. В ответ он для видимости заявляет об отходе от троцкизма, но, разумеется, не думает называть имена товарищей и даже не собирается признавать троцкизм антисоветским течением.

Из Протокола допроса от 14.06.1930:
«Утверждаю, что ни с кем из сторонников троцкистской оппозиции разговоров о возобновлении или продолжении нелегальной работы я не вел. Никаких нелегальных троцкистских материалов после возвращения моего из политизолятора я ни от кого не получал, не читал и ничего о них не знаю. Деятельность и взгляды оппозиции в прошлом я не могу назвать контрреволюционными…»

Понятно, что после такого «признания» за новыми арестами дело не стало.

Выписка из протокола Особого совещания НКВД СССР от 20.06.1935:
«Михаил Бодров был направлен в Семипалатинск, где прожил до конца 1934 года. Работал экономистом в Облпотребзаготконторе. Вел оживленную переписку с товарищами–троцкистами. 9 января 1935 года был снова арестован УНКВД по Восточно–Казахстанской области. Предъявлено обвинение по статьям 58–10,58–11 УК РСФСР в проведении систематической контрреволюционной пропаганды и агитации среди населения г. Семипалатинска, обработке в троцкистском духе малоустойчивых коммунистов, организации сборов в кассу взаимопомощи, попытке нелегально переслать свои контрреволюционные письменные установки в Москву».

По последнему приговору Бодров получает пять лет лагерей. Его направляют сначала в Карлаг (Казахстан), а затем в Севвостлаг — на Колыму. Здесь его как «особо опасного» помещают в ОЛП Зырянка, поселок, расположенный в 90 километрах от Полярного круга.

Из документальной повести Владимира Вейхмана «Воскреснет ли старый комендант?»:
«Где бы ни находился Михаил Бодров, он везде оказывался зачинщиком акций протеста. На карагандинском пересыльном пункте он… организует выступление против пристрастного следствия. Карагандинский этап прибывает в Красноярск — и за подписью Бодрова в НКВД направлено резкое заявление от имени всех политических заключенных. На пересылке во Владивостоке Бодров заявил краевому прокурору, уговаривавшему заключенных погрузиться на “Кулу”:“Вся деятельность НКВД — сплошная провокация, им надо лишь затянуть нас на пароход”»5.

Среди политзаключенных было много осведомителей. Владимир Вейхман приводит свидетельство одного из них:
«Источник “Овод”
Принял: Иванов 12/VII–36 г.
Агентурное донесение
С прибывшим этапом на пароходе “Кулу” приехали организаторы контрреволюционных действий — троцкисты, которые назвали себя старостатом6, без всяких назначений и выборов, главные руководители к–p действий — Бодров, Барановский, Саянский, Мартов. Находясь в карантинном пункте Севвостлага, указанные лица сгруппировали вокруг себя троцкистов, а равно ведут агитаторскую работу и среди остальных з/к, привлекая их на свою сторону, говоря, что нас пригнали на Колыму для уничтожения, терять нам совершенно нечего, вы также должны бороться против органов НКВД, как и мы»7.

А вот еще, из выступления Михаила Бодрова на собрании политических ссыльных:
«Вы,товарищи, не видите, что творится у вас под носом. Диктатуры пролетариата нет, есть бонапартистско–фашистская диктатура. В партии совершился термидор. В партии не осталось элементов, проводящих линию ленинизма, а есть только чиновники, которые выполняют очередные заказы Сталина»8.

Михаил Бодров — один из безусловных руководителей голодовки двухсот четырех заключенных–троцкистов на карантинном пункте в Магадане. Понятно, что отношения у Бодрова с лагерным начальством сложились самые скверные. Фамилии Бодрова и его гражданской жены Анисьи Григорьевны Штифановой постоянно фигурируют в агентурных донесениях. Выходить на общие работы Бодров отказался, попытку вмешаться в его личные семейные отношения назвал «циничной и гнусно–шантажистской», добавив к этому: «Что же касается открытой угрозы перевести меня на штрафной паек за отказ от общих работ, то мне кажется — это просто несерьезно и смешно. Потому что “пугать” политического человека, находящегося в беспрерывном заключении с 1929 года, штрафным пайком просто не остроумно»9.
В безнадежной глухомани Зырянки упрямо отстаивающий свои убеждения Бодров совершает отчаянный поступок. Когда его за отказ от работы должны были водворить в подконвойную палатку, он, как написано в акте, «нанес себе порез в области шеи обломком бритвы». «“Миша, держись, крепись, пусть рабочие смотрят, как расправляются фашисты! ” — кричала Штифанова…»10
Находясь в колымском заключении, он активно участвует в лагерном сопротивлении — массовой голодовке троцкистов, в забастовке.
Конец был предрешен. Постановлением Тройки НКВД по Дальстрою от 14 сентября 1937 года Михаил Антонович Бодров был приговорен к расстрелу.
В архиве Международного общества «Мемориал» хранятся 25 писем М. А. Бодрова. Из них 24 адресованы товарищам по оппозиции и одно — семилетнему сыну Толе. Вот это письмо:

«Моему милому мальчику — Толе! Посылаю тебе на память тетрадь, которую я получил еще будучи в тюрьме. Записывай в нее свои уроки. Когда испишешь — сохрани, как память, что твой папа около пяти лет просидел в тюрьме. Когда мы встретимся с тобою, по записям в этой тетради — я буду судить о твоих первых ученических шагах. Учись так же хорошо, как хорошо учится твоя сестрица — Тамарочка. Крепко целую тебя. Твой неисправимый троцкист папа, г. Семипалатинск, ссылка» (5.10.1934).

Отцовское письмо сын не прочитал. К сожалению, все эти письма адресатов не достигли. Они были перехвачены сотрудниками НКВД. Скорее всего, Бодров пытался передать эти письма с женой, когда она приезжала к нему в казахстанскую ссылку. В итоге они оказались подшиты в следственное дело и в 1995 году обнаружены сотрудниками «Мемориала».

• Сын Михаила Антоновича Бодрова Анатолий стал инженером, умер в 1960–е годы. Дочь Тамара окончила курсы машинописи и стенографии, ушла добровольцем на фронт, работала в штабе армии, в торгпредстве в Бухаресте, во Внешторге. Считала своего отца настоящим коммунистом. Умерла в 1995 году. Дочь Тамары, внучка Михаила Антоновича Бодрова, Лариса Обаничева, живет в Париже. От нее были получены сведения о семье М. А. Бодрова и фотографии из следственного дела.

image

* * *
1) Активное преследование «троцкистской оппозиции», жертвой которого стал М. Бодров, началось после XIV съезда ВКП(б) в декабре 1927. На съезде было одобрено исключение из партии Л. Троцкого и Г. Зиновьева, а также около сотни их сторонников.
2) Вейхман В. Воскреснет ли старый комендант? Докум. повесть. Тель–Авив: Иврус, 2002. С. 131–132.
3) Архив Троцкого в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета (США). Папка bMs Russ 13 Т–3149. T–/И–R/.
4) Бюллетень оппозиции, № 50. Май, 1936. Официальный печатный орган троцкистской оппозиции. Выходил в Париже в 1929–1941. С начала издания журнала и до своей смерти в 1940 главным редактором «Бюллетеня» оставался Л. Троцкий.
5) Вейхман В. Воскреснет ли старый комендант? Докум. повесть. Тель–Авив: Иврус, 2002. С. 132.
6) Старостат — Совет старост; неофициальный орган самоуправления политзаключенных на Соловках и в политизоляторах, защищавший их интересы перед администрацией.
7) Вейхман В. Воскреснет ли старый комендант? С. 93.
8) Там же. С. 84.
9) Там же. С. 132.
10) Там же. С. 132.

Евгений Яблоков

«Верю в наших детей»

image

Арестованный органами НКВД 10 января 1938 года преподаватель ботаники Рязанского пединститута Евгений Иванович Яблоков писал письма из лагерей Архангельской области. Осужденный на 8 лет, он умер от недоедания и болезней в марте 1944 года. Сохранилось 294 письма (включая открытки) Е. И. Яблокова, адресованных жене Нине Ивановне Яблоковой и детям — дочери Ирине, которой на момент ареста отца было 15 лет, и сыну Юрию, которого отец видел последний раз, когда ему еще не исполнилось и двенадцати.

Из воспоминаний Юрия Евгеньевича Яблокова:
«Заслуга, что письма отца сохранились, в основном принадлежит моей маме Нине Ивановне Яблоковой, жене и верной подруге отца (1894–1984). После переезда матери из Рязани в Москву (в середине 60–х годов) письма собирал и сохранял я. В 2004–2009 годах с некоторыми перерывами я расшифровывал и перепечатывал письма. Мелкий почерк, местами выцветшие чернила, осыпавшийся графит карандашного текста, плохо сохранившаяся бумага на сгибах требовали работы с лупой, увеличения части текста сканированием, с воспроизведением на компьютере различными способами. Значительную помощь в работе оказал московский «Мемориал».
Этих писем достаточно, чтобы представить себе жизненную трагедию, которую пережил,так незаслуженно, мой отец. Сохранить эти письма для потомков я посчитал своим долгом перед отцом, и рад, что успел это сделать».

image

«Жаль, что папины письма кончились»
До 1938 года в жизни Евгения Ивановича Яблокова ничто не предвещало трагических перемен.
Он родился в 1887 году в Рязани в семье чиновника, дослужившегося до действительного статского советника. До революции Евгений Яблоков успел поучиться в Санкт–Петербурге и в Лионе (Франция). Окончил Московский университет. В дипломе сказано, что Евгений Яблоков «имеет право на звание учителя гимназии и прогимназии по предметам естествознания и географии». Преподавал в московской гимназии ботанику.
После Октябрьской революции из–за болезни отца он перебрался в Рязань, работал в сельскохозяйственном техникуме. В 1921–м женился на медсестре — девушке, которую знал с детства.
Через два года родилась дочь, еще через два — сын. Вскоре Евгений Иванович занял должность доцента в педагогическом институте.
На январь 1938 года была назначена защита его кандидатской диссертации. Тема: «Продвижение посевов риса на север». Но защита не состоялась. Ночью 10 января за Евгением Ивановичем пришли.
Аресту предшествовал конфликт с директором института, который ради устройства на работу «своего человека» издал приказ об увольнении Яблокова. И хотя решением Наркомпроса Евгения Ивановича восстановили на работе, конфликт не был исчерпан. В протоколе допроса 20 января 1938 года со слов Е. И. Яблокова записано: «События последних двух месяцев в Пединституте рассматриваю как несправедливую травлю, а арест — как прямое последствие этих событий».

Из воспоминаний Юрия Евгеньевича Яблокова:
«Еще в ноябре друзья отца советовали ему немедленно уезжать из Рязани. Отец, судя по пришедшим после ареста приглашениям на работу (в частности, в Московский ботанический сад), рассматривал такую возможность, но не ранее, чем его восстановят на работе после несправедливого увольнения. Спас бы отъезд отца от ареста, трудно сказать».

Гадать, в самом деле, бессмысленно. Возможно, служебные интриги не прошли бесследно. Однако официальным обвинением стало придуманное чекистами участие доцента Яблокова в мифической контрреволюционной организации. Сыну Яблокова Юрию Евгеньевичу позже удалось познакомиться с «Делом» отца. «Из обвинительного заключения, — пишет он, — следует, что отец якобы участник к. р. организации (ст. 58–10, 58–11), в чем уличен показаниями других обвиняемых… Виновным себя не признал».

Из воспоминаний Юрия Евгеньевича Яблокова:
«Из жалоб в Прокуратуру и рассказов отца при свидании с женой 26–28 июля 1939 года следует, что отец так и не понял, в принадлежности к какой организации его обвинили, а из протоколов допросов, — что он только опровергал неверно процитированные его слова из лекций по вопросам наследственных признаков растений. Физические методы воздействия к отцу не применяли, если не считать отказов в выводе в туалет (что, в общем–то, являлось одним из видов пыток для людей такого склада, как отец). Следователь скорее использовал тактику “доверительных отношений” и уговорил отца подписывать чистые листы бумаги, якобы для ускорения времени допроса, обещая написать “все как говорили”. Из разрешенных для ознакомления материалов дела однозначно можно констатировать, что отец не оговаривал ни себя, ни других. В числе знакомых, с кем общался, перечислил только сослуживцев по педагогическому институту, с кем неизбежно должен был общаться, не упомянув ни родственников, ни друзей… В прочитанных мной протоколах я не нашел обоснования для обвинения, но мне показали не все тома дела, ссылаясь, что оно “групповое”. Из шести написанных не рукой отца протоколов безоговорочно подлинная подпись отца только одна».

Сразу же после окончания следствия и отправки по этапу в места заключения Е. И. Яблоков начинает писать домой, адресуя отдельные письма или части писем персонально жене, дочери и сыну. Из письма жене:
«Верю в наших детей; Ируся — милая хорошая девочка, с прекрасным характером и способностями; Юрик — я верю в его способности и победу в нем его хороших сторон. Я буду им писать и буду надеяться на общение с ними, на свою помощь им; они (письма. — Ред.) должны прийти вовремя, пока я не совсем состарился» (28.06.1938).

image

Чем он мог им помочь? Только сопереживанием, советами, заочным участием в их повседневной жизни — играх, чтении, учебе, выборе профессии, своими нравственными оценками жизненных ситуаций и людей, собственными представлениями о добре и зле, справедливости и несправедливости, своими мечтами о том будущем, когда он снова окажется дома. Вот несколько отрывков из писем детям:
Юре: «Когда я мечтал, что меня выпустят, я представлял, как мы будем с тобой ловить рыбу; я узнал… новые для меня способы ловли. Еще я мечтал о том, что ты и я будем дежурить, по очереди с мамой и Ирусей, — будем хотя бы два раза в шестидневку готовить вместо мамы обед, ходить за покупками…»
Ире: «Моя радость, моя дочка, спасибо за старанье в ученьи школьном и в музыке — сидя там, еще в Рязани, я мечтая, что буду прочитывать все, что ты учишь по “естеству” и географии; и буду разговаривать с тобой о том, что знаю, и тем помогать тебе».

* * *
Юре: «Живи, мой милый, весело, и будь хорошим… Люби маму; люби Иру — сю–т.е. делай им хорошее. Я помню, какой ласковостью отличался ты, когда был маленький; значит, у тебя был и есть задаток любви — расположения, и нужно, чтобы он выражался в делании хорошего».
Ире: «Поздравляю тебя с окончанием семилетки, да еще таким хорошим, поздравляю с книгой Щедрина, хотя его читать и трудновато, но прочти, я бы с тобой прочел вместе… »

* * *
Ире: «География все–таки вещь хорошая. Учи, не пожалеешь; сумей читать геогр. хрестоматии — достань в библиотеке; м. б. найдешь след, авторов: 1) Носилова (мал., тонкая); 2) Нечаева “На суше и на море”; 3) Круберт, Григорьева “География” (несколько толстых книг). Или другие более новые издания…»

* * *
Юре: «Мой милый, милый мальчик. Спасибо тебе за открыточку и за обещание “подробностей письмом ”. В открытке я заметил, как ты старательно писал… Написал хорошо. Очень рад, что год начался у тебя хорошими отметками…»
Ире: «Я очень, очень рад, что дошли мои “бандероли” с засушенными растениями».

* * *
Ире: «Как–то ехали мы на пароходе в Пинегу и наблюдали редкую сценку; я все забывал описать ее для тебя с Юрой: на крутой берег, от воды, взбегал зайчишка; д. б. ходил напиться; вдруг над ним появилась сова, и видно было, как спускала ноги с когтями, махала крыльями над самым зайчиком; он заметил ее; поднялся на задние лапки и махал, отмахивался от нее передними; конец был бы плохой, но свистнул пароход; д. б. нарочно, чтобы ее испугать, и она испуганно улетела в сторону, а зайчик побежал вверх по косогору… Все это произошло в минуту; описывать долго…»

* * *
Ире: «На днях пришла мысль предложить тебе и Юре составить рассказ по тому описанию о нападении совы на зайца, которое я поместил в письме к тебе. Давайте втроем: ты, Юра и я, напишем по рассказу, пошлем в редакцию “Юного Натуралиста”… это будет наш конкурс, а редакция — жюри».

* * *
Юре: «Мой сын, мой Юра — открыточку твою получил; письма буду ждать. Вчера в письме спрашивал у Ируси о твоем сочинении, а сегодня узнал от тебя, что оно написано успешно, но все–таки мне хочется знать и о нем, и о том, какая у тебя вышла стенгазета, — побольше, как говорится, “поконкретней” — с примерами… »

* * *
Ире: «Меня вообще радуют твои успешные учебные и музыкальные занятия и то, что тебе нравятся “точные” науки — физика, химия, математика… Среди моих книг, кажется, в кухне, или в книжном шкафу, есть книги: “Занимательная физика” Перельмана и “Опыты по химии”; д. б. есть книга Лассар–Кока — “Химия обыденной жизни”; попробуй почитать, если найдется книга и время».

* * *
Юре: «Двенадцать лет! Это уже много; начинается сознательная жизнь, которая вполне разовьется в следующие 12 лет, а когда будет тебе 24 года, начнешь думать, что “жизнь уже прожита и ничего не сделанотак кажется почти всем… Так, надо сделать прежде всего: научиться — пройти школы: низшую, среднюю и высшую; не мечтать, а исполнять задуманное, но необходимое, а не выдуманное… Вот я и желаю тебе, мой мальчик милый, успеха в следующие 12 лет в том, что перечислил: в науках, в осознании и прочувствовании жизни, в исполнении (уменье исполнять необходимое)… Пожалуй, я написал мудрено и скучно; тогда… прочти несколько раз… »

* * *
Ире: «Все мысли, мало–мальски хорошие, вызывают у меня желание поделиться ими с вами, с тобой и Юрой. Может быть, они и не столь значительны или не так легко передаваемы–усваиваемы; а часть из них, кажущиеся мне хорошими, — нужны; вызывают такое сильное желание делиться ими с вами…»

* * *
Ире: «Потенциально — жизнь прекрасна; в ней много ужасного; как примирить это противоречие? Примирять не нужно; надо понять, что противоречие — свойство мира, свойство жизни; надо верить; и по временам всякий чувствует и верит, что жизнь прекрасна. Действительно, только вера, вера в хорошее, и спасает от уныния, от нежизненности».

Такие письма детям, проникнутые заботой и любовью, Е. И. Яблоков писал на протяжении всех лагерных лет, до последнего дня жизни.
Читая его письма, поражаешься той степени откровенности, с какой в них говорится о работе и условиях жизни заключенных. Та «лагерная правда», что позже пришла к нам в книгах Александра Солженицына и Евгении Гинзбург, в опубликованных мемуарах бывших заключенных, была рассказана Е. И. Яблоковым жене и детям в письмах 1938–1944 годов. Конечно, далеко не вся, конечно, с оглядкой на лагерную цензуру, конечно, описывая жизнь в лагере, Евгений Иванович щадил чувства жены и детей, не хотел их расстраивать, и все же правда была рассказана. О работе на лесосплаве и на лесоповале, о лагерной баланде, о жизни с уголовниками, о болезнях от голода, холода и недоедания…
«Мой милый сын — Юра.
Сегодня мне исполнился 51 год.
Я встал в 5 ч. утра, на час раньше, чем будят. Солнышко взошло, хотя ночи все равно не было; всю ночь было светло. Я больше всего люблю утро; оно видать чем раньше, тем лучше… Я встаю раньше, чтобы не торопиться, а то у нас все здесь делается поспешно; чтобы не только позавтракать, но и напиться чаю, которого мне присылает мама столько, что я пью его каждый день три раза; встаю раньше, чтобы перечесть ваши старые или свежие письма; прочтешь, и так хочется написать вам, но времени уже не хватает; изредка успеваю написать открытку: их я пишу всегда по утрам, а письма вечером–ночью…
Так вот, в 7 час. утра мы выходим “на развод” — т. е. каждая бригада идет по назначению на работу. Мы, наша бригада (я попал в новую “Воронина”), идет на сплав, на станок, что стоит в устье Пинеги. Наш лагерный пункт на самом берегу Сев. Двины; идем с баграми по берегу ее, около ½ килом., подходим к устью Пинеги; предстоит переправа на другой берег, на карбасе; но теперь Пинега, ее правая сторона, обмелела, и справа приходится идти вброд, мельче, чем по колено; затем по “бону”; “боном” называется плавучая панель из трех связанных друг с другом бревен; тянется он здесь метров на 100 поперек реки, затем вдоль на сотни метров, образуя целую систему, так сказать, протоков — каналов и “кошелей”, в общем ведущих, сходящихся к станку, который и связывает плоты. Чтобы было это понятней — я нарисую:

image

Объяснение рис.:
1) Справа “механич. станок” — т. е. механизм, работающий на электроэнергии, сжимающий подплывшие бревна “в пучок” и связывающий их проволокой в плотик (бревен 150–400 в зависимости от размера).
2) Весь рисунок, все линии — на поверхности текущей воды реки; один станок на Пинеге и два на Сев. Двине, таких же.
Люди не нарисованы, но они — везде.
а) На станке — в будке, на платформе,
б) На всех мостиках, на воротах — обязательно мостики входят по бокам.
Все — с баграми.
3) Вода течет, плывут бревна, сперва в беспорядке; чем ближе
к станку, тем правильнее они становятся поперек каналов и идут пачками, бок о бок;
4) В кошелях разные сорта древесины (по породам, толщине, назначению);
5) Люди из сплошной массы бревен, производя “разлом”, т. е. заставляя их сдвинуться, направляют их в сортировку, т. е. по каналам
и в кошели; наконец — в станок.

…Я нарисовал очень сокращенно расположение сортировки; на самом деле в ней больше кошелей — до 13–ти, соответственно числу сортов лесного материала; кроме того нужно представить себе, что перед сортировочной системой скопляется много леса в беспорядке: так сказать, “общий кошель”. Все это называется “запань”; когда лес скопляется, спущенный с какой либо реки — притока, то бревна задерживаются также бонами; часть нагораживается одно на другое, не могут сдвинуться с места; этот затор называется “залом”, и нужно первое — произвести “разлом”, т. е. сдвинуть часть бревен, тогда другие поползут сами — и, направляемые в “главные ворота”, идут дальше по сортировке; люди их расправляют и направляют. Вот, я и работаю “на разломе и пропуске”, у самих главных ворот.
Так и в то утро, которое я начал описывать, мы отправились на работу, дошли до Пинеги; на берегу стояли 2 лодки; в одной сидели рыбаки, и я увидел впервые семгу, пойманную ими, так см. 70–80 длиной, серебристую с пятнышками. Чтобы пройти по бонам, нужно разуться; мама накануне, так удачно, прислала
мне трусики (черные), и я, раздевшись до них, в одной рубашке и трусиках пошел в лодку; дело в том, что до этого дня я ходил в двух брюках теплых, спал в них, работал. Так нужно было для их сохранности; теперь стало лучше, вещи почти перестали пропадать.
А у нас стоит такая же жара, как и у вас. Ты и Ирусенька меня спрашивали: “Совпадает ли у вас и у нас погода?” Да, по–моему. Судя по письмам и газетам — совпадает; мы так привыкли к изменчивой погоде в июне, к холодам, что жара в июле показалась совершенно невероятной, несвойственной краю; но говорят местные люди, что июль и август здесь хорошие летние месяцы. Посмотрим, как будет дальше с погодой. Вчера пошел дождь; промокли на работе сразу, т. к. укрыться негде; но скоро высохли, т. к. я работаю в утреннюю смену, т.е. на солнце, а смен всего три –с 12 ночи до 8; с 8 до 4–х; с 4–х дня до 12 ночи. Работают три группы посменно круглые сутки. Придется работать и мне в другие смены, через 10 дней они чередуются; ночью ведь светло как днем.
Лодка под’езжает к бону сортировки; все 40 человек сидящих в карбасе выходят и расходятся по этим плавучим панелям и мосткам на свои места. Проходит смена бригад, можно покурить; потом начинается работа и непрерывно 8 часов течет река, плывут бревна, люди с баграми все время втыкают их концом или крючком, когда как нужно, и покурить некогда; перерыва не полагается; бывает иногда, что лес перестает плыть; часть людей идет «на разлом» и тогда случайно другие могут отдохнуть. Жарит солнце, купаться на работе запрещено; но нет — нет, кто–нибудь оступится, свалится в воду и довольный ванной вылезет; солнце жжет до ожогов; кто неосторожно работает совсем раздевшись, приобретает ожог; некоторые имеют пузыри, точно их ошпарили кипятком. Я остерегся; работал в одном белье, босиком но в носках.

Иногда, редко, не каждый день, пролетит аэроплан. Каждый день плывут по Двине белые, красивые пассажирские пароходы. Ох уж эти пароходы, как хочется на них ездить… плывут и маленькие буксирчики и тянут, не по своему росту, длиннющие плоты.
На берегу, в зелени, не видно, но слышно, как несколько часов лает собака “лайка” на белку; говорят, будет лаять до ночи, пока не
уведут; помнишь, наша Бэки тоже лаяла в Давыдовке на дерево.
Должно быть, и у ней — способность к охоте на белок?
Простояв восемь часов на водном конвейере, устаешь — распухают руки от держания багра и трудно их сжать в кулак, схватить багор. В теле много суставов, и каждый сустав, когда ему приходится двигаться, например, когда после работы лезешь на нары, побаливает…
Но мы с этим не считаемся.
Сплав признан правительством ударной работой, такой же важности для Архангельского края и страны, как Беломорканал или канал Москва–Волга. Если лагерь наш перевыполнит нормы работы, закончит сплав к 25.VIII по заданию правительства, многим заключенным дадут льготы.

Вчера было общее собрание заключенных по поводу стахановского месячника по сплаву, начавшегося 15.VII; в первую же пятидневку работа улучшилась. Вчера приняли обязательство ускорить сплав и закончить уже не к 25–му, а к 15.VIII. Люди работают хорошо, обещают еще лучше; хорошо было бы, если бы удалось выполнить все к сроку: многие получили бы обещанное сокращение срока заключения и другие льготы. Жаль, что у меня сил меньше, чем у молодых, и я никак не могу с ними сравняться.
Работа сама по себе не требует большой силы, сильных движений; нужно ловко багром поворачивать, подтягивать бревна, чтобы они не задерживались, плыли, становились поперек каналов — рукавов.
В хорошую погоду, на жаре, над водой, имея возможность окунуть ногу, плеснуть водой на голову, хорошо стоять и работать; только очень много внимания нужно, ловкости, и работа без перерыва — все устают очень. Зато — цель очень большая, работа ударная и награда обещана очень значительная, по кр. мере для многих, лучших, сильных работников.
Ну, милый, кончаю письмо. Неловко, что оно такое длинное.
Твой “Пип” — только стал старый» (24.07.1938).

* * *
«Хорошие вы мои, Ириночка и Юрик.
Поздравляю обоих с весенним теплом и воздухом. И у нас расцвело первое растение — кустарничек “Волчье лыко” (Daphne meseraum — Дафне мезереум) — о нем можно прочесть в “Занимательной ботанике” Цингера.
Работаю, как уже писал, все на лесной вырубке — корчуем корни, пеньки, жжем… погода дн[ем] хорошая — вот уже три дня, а то все было холодно; все еще летят гуси, журавли и лебеди. А бревна и дрова через участок, где работали, все возят “на санях”, хотя снега нет, а по земле воз[ят] так:

image
Мои милые, это письмо–открытка не в счет, пишу, чтоб поскорей ответить; а в первый свободный день напишу вам письмо, хотя кроме того вы получили (т. е. от 11.IV я написал) еще зак[рытое] (9.V) и 12.V — по открытке; пишу, чтобы поблагодарить вас за письмо, за посылку, за успехи, за то что вы мои хорошие. Ваш Папа, Евгений Яб[локов]» (17.05.1939).

* * *
«Мне хочется, чтобы ты, вы представили себе место моего пребывания с точки зрения его устройства; кругом (вернее “квадратом” — так вырублено) — лес, лес из елей и осин, правда с добавкой берез и сосен;
ели не очень старые; а осины — очень толстые, высокие; сосенки — длинные и “худые”… В лесу сыро, много брусники, черники по мху и, говорят, масса малины… Очень много деревьев, их стволов, на земле — покрытых мхом, погибших естественной смертью; есть две–три прямых просеки: одна к шоссе “на перевалку”, т. е. к дороге, по которой идут автомобили из Няндомы в Каргополь; другая к деревне и озеру… Перевалка — это пункт перегрузки транспортируемого (вещей и людей) — с автомобилей на повозки с конной тягой; от Няндомы до перевалки, кажется, 24 км; от перевалки до участка — 4 км. Участок расположен в том квадрате лесной вырубки, которая помимо “Зоны” с постройками для заключенных в ней и постройками вне ее для вольных и администрации, включает и сель–хоз участок — т. е. ряд хоз. сооружений: теплицу, парники, овощехранилище, 3 конюшни, ветеринарную лечебницу, кузницу, коровник, свинарник и площадь, подготавливаемую под огород.
В лагерях есть так называемая лагерная интеллигенция; это — работающие в конторе, нарядчики, в культ[урно] — воспит[ательной] части, заведующие хоз. учреждениями, медработники и т. д. Они чище одеты, одеваются в “свое”; их жизнь идет легче; основная же масса з/к работает “в производстве” (лесоповал, лесосплав; с.х. работы…), грязнит чаще казенную одежду и целый день бывает на работе. И я познал жизнь рабочего физ[ического] труда: 12 час. на производстве; еда до и после работы; отяжелевшись от того и другого страшно хочешь спать; вот и все: т. е. — мускулы, еда и сон; физическая жизнь… потому что если вычесть из 12 часов время на сбор на работу и приход с нее, сбор и процедуру еды, мытья посуды, свой утр[енний] и вечерний “туалет”, заботу о сушке обуви, на баню, ларек и т. п., то остается так мало времени, что трата его просто на лежание и слушание разговоров или газеты — уже приводит к дефициту для сна; читать, писать, даже дремать — почти некогда из–за утомления. Кроме того, в лагере, и на нашем участке, есть женское население. Во первых, “мамки”; так здесь зовут молодых женщин, имеющих детей, начиная от грудных младенцев, характерный плач–крик которых слышишь, проходя мимо барака “мамок”; во вторых, есть “дамы” — т. е. женщины, одевающиеся как в городе, в меховые шубы, часто дорогие, и вообще имеющие хорошие костюмы. Кто они в прошлом, я не знаю; знаю, что есть бухгалтера, преподавательницы и т. п. Таким образом, население пункта “около 1 тыс. человек” очень пестро по составу, по работе, по внешности и отчасти производит странное “интеллигентское” впечатление, особенно на “концертах” и т. п. вечерах развлечений, да и просто в столовой! В колониях этого не было; там — одни рабочие, там много “бытовиков”, здесь почти одни “политические”; там порядочно так называемых “урков” (т. е. угол, розыск = у–р = Урки”); то народ боевой, дерзкий, веселый, грубый, бранящийся, выпивающий, дерущийся, задающий тон всей жизни в быту колонии. Им действительно пристало “исправление] труд[ом\”, воспитание, т. к. они избегали работы на воле; но они и здесь ее, по возможности, избегают, т. к. наказания не боятся, а средства приобретают воровством, картежной игрой. Вот почему окраска быта здесь, в лагере, — совсем иная, чем в колониях; почему здесь жить легче, здесь много, д[олжно] б[ыть], хороших людей! Я знаю таких по своей бригаде — из колхозников и рабочих или мелких служащих»
(20.05.1939).

* * *
«Мой милый сын, мой Юрий, поздравляю тебя с удачной поездкой — экскурсией! Признаюсь, из твоего описания ее мне, прежде всего, крайне понравилась ее организация. Прекрасный режим, ее план и разумное, хорошее для тебя отступление от них, когда понадобилось отпустить тебя во МХАТ. Как все хорошо.
Спасибо тебе, что написал мне и в день отъезда на нее, и по возвращении. Но, надеюсь, этим не исчерпалось ее описание. Ты будешь о ней вспоминать в письмах ко мне, несмотря на то, что новые события жизни будут “лезть вперед”? Скажу, что мне интересно: что вы купили для кружка, зачем и как потом использовали? Какие мысли у тебя были в Планетарии? И, конечно, — в Третьяковке, в музее Изящных искусств? На “Синей птице”? Тебе не трудно все это описать, ведь вы теперь многое вспоминаете между собой. Ах, как мне интересно знать про вашу встречу.
Сейчас на меня падают лучи взошедшего солнца; оно — выше занавески на окне; занавеска пестрая, как сарафан. Это есть только в нашей половине барака. Почти все спят — и удобно его описать, разглядывая.
Вот план комнаты…

image
Окон мало, но свет с двух сторон. Чисто; на кроватях белье и одеяла байковые. Масштаб не позволяет изобразить, что на столах валяются шахматы со вчерашнего боя, стоят чайники с кипятком. Л я уже напился чаю, с хлебом, с маслом, с килечками (“юлькой”, какую мне прислали вы, и я пробовал ее первый раз, очень хорошая камса–килька).
Я хорошо провел ночь: правда, не спал, но пожил — писал вам письма…
У нас много играют в шахматы, так как организовали турнир; участники — только из нашего барака; и то участвует 17 человек. Играю и я; средне, но в число десяти тех, которые будут участвовать в последнем туре, вероятно, попаду; о результате окончательном сообщу тебе через месяц.
В шкафчике, что висит над моей койкой, стоит моя посуда, лежат книги, котелок, кружка, стакан, жестянка с сахаром, сушками, маслом… разросшееся “хозяйство” огромным кажется, начавшись с ничего…

Работаю я по–прежнему в конторе; но она переехала в другое здание на время. Стол короткой стороной стоит у окна; за столом — нас четверо: на окне ветки с зелеными листьями и сережками березы, устроил я. За окном снег и слякоть, а сегодня пурга, правда, из крупы, а не из снега, как и полагается в переходное время, осенью и весной. Перечитал два последних твоих письма сейчас еще раз, не в первый раз… и все интересно.
Ты написал про Мышку, что у ней скоро будут котята… От дня (4.III), когда ты писал, до дня, когда придет к тебе это письмо, пройдет почти уже два месяца, и котята будут порядочные. Пожалуй, по обыкно
вению, Мышка будет переселять их с места на место; люди, то есть вы, будете тоже вмешиваться в это дело; а кто знает, что нужнее. Мышка действует не по своему уму, а по выработанному еще у ее предков инстинкту; м. б. очень верному и мудрому? Редко сообщаете про Бэки. Мама–Нина только как–то писала про нее хорошее… как не отходит она от нее; отвечает ли Бэки чем–нибудь на слова “где папа?”.
Я не раз за пилкой дров, которой занимался здесь раньше, некоторые дни (на общих работах), испытывал желание попилить их с тобой вместе или с Ниной; вернее, вместо нее — один — лучковой пилой. Пишу об этом, чтобы дать представление о том, какие мысли вызывают у меня отдельные фразы из твоего письма, что каждая фраза твоя рождает несколько других мыслей и желаний.
Может быть, уже теперь тетя Лида вновь добралась к вам через реку; и я догадываюсь, с каким интересом и удовольствием слушает она твои и Ирусины рассказы об экскурсии. Ты передай ей мой поклон хороший…
Я очень благодарю вас за присланные книжки, журналы “Наука и жизнь”, которые получил в последней посылке (от 30.III). Получил ее я числа 10–го, а книги позднее, после просмотра, числа 20–го. В них много замечательных статей. Что ты читаешь? И что кроме рассказов?
Благодарю за все присланное. Лишь мясо покрылось зеленой плесенью, но было мной очищено и благополучно и с удовольствием съедено.
Я уже знаю о твоей и Ирусиной покупках для меня — спасибо вам, милые мои… я предполагаю, что след, посылка придет или в конце мая или в начале июня.
Ну, до свидания, мой милый, мой хороший. Я — твой Евгений папа» (Ночь, 27–28.04.1940).

* * *
«Мой милый сынок, мой Юрий!
Мне все понятно в твоих письмах; особенно фразы — выражающие твои чувства: что ты ждешь моего письма, что вы с Ириной — дружны, что письма Верочкины — замечательные.

У нас стоит зима, начавшаяся давно и рано, с 25.X; дней десять или больше стоят хорошие дни теплой зимы, без холода и без метелей. Возможно, что и у нас снег несколько липок для лыж; но здесь никто из лагерников на них не ходит, а на мокроту глубокого снега в лесу жалуются. Зайцев, говорят, почти нет, лесники вольные нашли берлогу: ждут более глубокого снега для нападения, чтобы не удрал медведь.
Дни теперь должны прибывать; а то темно. Без освещения можно читать и писать только с 9 часа утра до 3½ часов дня = 6 часов; в остальное время — сумерки темные и ночь. Занятия начинаются в 8 часов, прерываются в 5 ч. вечера в темноте, так что тропочка в барак едва видна.
Из письма Ируси узнал, что ты угощал ее, больную, блинчиками собственного печения и рассказал о кинокартине (должно быть о “музыкальной истории”). На меня это производит большое впечатление, потому что, вероятно, так бывает не часто, по исключению, в виду болезни, а является тем наиболее желательным отношением брата к сестре, проповедовать которое было бы бесполезно, если бы его не случалось, но за него следует “зацепиться”, если оно случалось, и, конечно, было испытано как обоюдно приятное; так что пожелать повторения его, значит, пожелать того, что тебе и самому хочется. Остается — помнить удачный опыт и развивать силу воли к такому отношению: это так же интересно достигать, как в любой борьбе успеха; в этом и есть счастье. Так, на всю жизнь.
У нас в бараке перевесили радио. Теперь громкоговоритель стоит на полочке, подвешенной к потолку над столом, ровно в пяти шагах от моей постели. Получилось довольно изящное сооружение и мне стало слышно передачу; включают его в нашей барака (видишь, сбоку внизу выключатель?) утром, ровно в 7 ч. — с передачей утренних известий; в этот же момент я начинаю вставать; другие еще полеживают минут 20 — до гимнастики, которую, увы, никто не делает (в тюрьме — все делали).
На столе пепельницы, полоскательница — все из консервных банок, банки — ваши. Чернильница… и, по–прежнему каждый вечер — шахматы, с болельщиками.
Наш Лагпункт разрастается — строится спешно еще один барак для прибывающих вскоре инвалидов» (22.12.1940).

Из писем жене:
«О бытовых условиях можно бы написать много, но не хочется. Из них самое тяжелое окружающая преступная среда; много воров; много ругани, бесцеремонности, нечистоплотности физической и моральной… Это самое тяжелое в нашем наказании: не труд, не условия материальные, а это… Они преглавный гнет нашего быта — воровство, брань, нахальство, вместе с тем, что отношение начальства лучшее к ним, чем к политическим… »

image

* * *
«Самый труд мне не под силу — подъем сырых, иногда очень тяжелых шпал вдвоем. Удастся ли мне перейти на другую работу, трудно сказать. Не невозможно, но выбор работ здесь очень ограничен; мастерских нет; з\к политических не берут никуда, кроме общих работ…» «Как я питаюсь — опишу. Сегодняшний стол: в 5 ч. у — “завтрак”:
1–е — суп с рыбой (но почти без рыбы); 2–е чечевица; “обед” (или ужин) наступает в 5½ ч. веч. — состоит из щей же, чечевицы и макарон… »

* * *
«Каждый день, как начинаются утренние сумерки… мы выходим на работу в лес. Большинство з/к–рабочих работают на “лесоповале”…а две бригады, и моя в их числе, на «окорке шпал”, т. е. счищаем скобелем кору со шпалин; это не трудно, но тяжелы шпалы, особенно их поднимать на козлы и относить в штабели… Все это возле ж. д. ветки, идущей по лесу…По ее шпалам мы и ходим на работу; лес сырой… Уходим в вечерние длинные сумерки; к баракам подходим, когда становится совсем темно; придя, идем в столовую, получить свою тарелку густого овсяного супа; а с ½ 5–го вечера до ½ 5–го утра проводим в бараке… Разместились в бараке; к ночи, после топки печей, в нем стало достаточно тепло; у меня место довольно удачное — близко от печки и не у окон. Клопы и крысы… »

* * *
«Жаловаться не буду; буду как–нибудь жить, хотя голодно и силы убывают… О, как мы ценим черный хлеб!»

Сначала письма писались часто, чуть ли не ежедневно, потом разрешено было посылать три письма в месяц, потом — одно, а в 1943 году — даже одно письмо в 3 месяца. Письма задерживались, «пропадали», строчки из писем вымарывались цензурой. Однако часть писем и открыток Е. И. Яблокову удавалось передавать в почтовые отделения через вольнонаемных работников, минуя лагерную администрацию, что во многом объясняет степень их откровенности. В одном из писем 1943 года есть фраза: «Опять ограничены письма одним в месяц, но и у нас есть добрые люди, даже очень хорошие…»
етом 1939 года условия жизни Яблокова несколько улучшаются. Сначала его отряжают на разведку ягодников и сбор ягод (все же не лесоповал!), а с середины ноября делают статистиком, переводят в «технический барак». В круге его общения оказываются заключенные из числа репрессированных западных украинцев («народ почтенного все возраста… Какое счастье — брань исчезла»). Он участвует в лагерной самодеятельности и даже пытается заниматься научной работой — выращивает на окне метелки риса.
Он искренне недоумевает, почему его, квалифицированного специалиста–ботаника, нельзя даже в условиях несвободы использовать по профессии:«Даже лишенный на время политич. доверия и изолированный я мог бы выполнять скромную работу по специальности в каком–либо отдаленном месте с большей пользой и полной добросовестностью».
В январе 1941 года Е. И. Яблокова делают лаборантом в санитарной части — выполнять какую–либо другую, даже самую простую физическую работу он уже не способен из–за болезни. Но и этот труд становится для него непосильным. К тому же условия жизни заключенных во время войны заметно ухудшаются. Голод. Надежда дожить до встречи с родными тает с каждым днем. В письмах все чаще появляются строки размышления о жизни, о предназначении человека, о судьбе: «Стал “верить в судьбу” — что не вернусь домой, пока не изменюсь как человек, то есть пока не поумнею, не подобрею, не стану более сильным волей…»
В 1943 году наступает полная нетрудоспособность. Е. И. Яблокова «актируют» как инвалида для отправки из лагеря на поселение. Дожидаясь отправки, он продолжал писать в Рязань. Длинные, на нескольких страницах письма читаются в семье вслух, перечитываются, обсуждаются. В самом начале своих мытарств Евгений Иванович написал жене пророческие строки: «Меня очень тронула фраза Ириночки, приведенная Юрой в письме ко мне: “Жаль, что папины письма кончились”».

Папины письма кончились в марте 1944 года.

• Сын Евгения Ивановича Яблокова Юрий Евгеньевич — участник Великой Отечественной войны. Окончил гидрологическое отделение географического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Работал в проектных гидрологических институтах, Гидрометеослужбе. Принимая участие в разработках гидрологических проектов в районе города Мирного, в Саянах, на Кубе и на Кипре. Главный гидролог проекта переброски сибирских рек в Среднюю Азию. Живет в Подмосковье, в городе Ивантеевке.
Дочь Ирина Евгеньевна (1923 — 2014) — электрохимик. Работала в научно–исследовательских институтах; занималась проблемами космических технологий.

Пожалуй я остановлюсь на этих письмах. Закончу я тем, что напомню, что Министерство культуры РФ признало программу «Об увековечивании памяти жертв политических репрессий», подготовка которой ведется с 2011 года, нецелесообразной http://news.mail.ru/politics/18706882/. Официальная историография снова говорит только о победах. Светлана Шмелева рассказывает о местах в Заполярье, где в 1947–53 годах заключенные прокладывали железную дорогу Чум — Салехард — Игарка: тысячи могил, бараки и руины великой стройки — http://snob.ru/selected/entry/80553

100 лет со дня смерти Пушкина и начало «Большого террора» в СССР — таким 1937 год вошел в историю нашей страны//
…В лагере в Омске летом 37 года литературовед Оксман заболел тифом. Ему стало так плохо, что санитары вынесли его как умирающего в мертвецкую. Там в бессознательном состоянии он слышал слова сторожа, который в течение двух–трех дней приходил и ворчал: «Эта падла еще не исдохла. Я опять не могу везти покойников». «Мне было ужасно стыдно, — вспоминал Юлиан Григорьевич,— что я никак не могу умереть и подвожу этим работящего человека».

image

 

 

image
Если Вы решите приобрести эту книгу, то лучше всего это сделать поддержав «Альянс независимых издателей и книгораспространителей», там и цены лучше, да и Вы не будете поддерживать бездушные сети, а поможете очень и очень грамотным ребятам, которые занимаются изданием и продажей очень качественной интеллектуальной литературы. Я не буду давать списков для ДС/ДС2 их легко найти, но дам известные мне, где я был или о которых слышал в других городах России*:

Владимир — Эйдос
Воронеж — Петровский
Екатеринбург — Йозеф Кнехт
Пермь — Пиотровский
Пенза — ВПЕРЕПЛЁТЕ
Ростов–на–Дону — 42; Интеллектуал, книжный салон
Новосибирск — СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ; Капиталъ
Нижний Новгород — Книжный магазин «Полка»; приволжский филиал Государственного центра современного искусства
Киев — Архэ; Книжный бум(книжный рынок петровка, ряд 62, место 8, павильон Академкнига)
Киров — Книжный магазин в «Галерее Прогресса»
Казань — Смена
Калуга — Буксир
Красноярск — Бакен; СФУ–Механика Роста, книжная лавка при северном федеральном университете
Томск — КОМОД
Тула — Корней Иванович

– = * * * = –
* — италиком отметил магазины в существовании в настоящем я не уверен и/или не уверен в их независимости.

Оригинал поста: https://leprosorium.ru/comments/1835370

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.